Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова

до обеда. Рыжий, прыгнув на кровать, тут же примостился на ее попе. Сразу стало тяжело и неудобно. Их наглый, толстый рыжий кот совершенно не выносил одиночества и спал всегда в чьей-то постели. Оли сегодня не было, пришлось Лене терпеть его наглую рыжую тушу.

Лена лежала, старательно пытаясь доспать все свои будничные недосыпы. Но, как обычно, чем старательнее она призывала сон, тем охотнее на ее призыв отзывались всякие глупые мысли. Сегодня в ее голову прискакал целый табун всяких глупостей.

Вспомнилось, почему-то, как она оказалась здесь, в этом доме, вернее, в половине этого дома… «Когда же это было? Да, три с половиной года назад, весной…»

На тот момент Лена работала в Кузичах уже полгода. Простым терапевтом и была этим, если не довольна, то удовлетворена. Главное – ее никто не найдет! Она сбежала ото всех и начала новую страницу жизни, где есть место только ей и Оле. Никаких мужчин! Никакой родни!

Она принимала во врачебном пункте и бегала по вызовам. Кутаясь в тонкий плащ, Лена спешила к очередному больному. Пронизывающий мартовский ветер нагло лез под одежду, бил в лицо и кусал за руки. Под ногами чавкала полурастаявшая снежная каша, а резиновые сапоги с натугой выдирались из вязкой грязи, но она не роптала. Елена Михайловна Терехова, новый врач-терапевт деревни Кузичи. Молчаливая, неулыбчивая и очень внимательная ко всем. Она спокойно слушала жалобы стариков, которые начинали с ноющих суставов и заканчивали внуком-паразитом, напрочь не желавшим слушаться родителей.

Очень быстро слухи о том, что новая докторша «толковая баба», разлетелись по Кузичам, и к Лене потянулись дарители… Кто нес огурцов, кто молочка, кто яичек; все хотели чем-то отблагодарить новую докторшу, которая, не в пример старой, была «не только врачом, но и человеком!»

Вернувшись с очередного вызова в тесную, заставленную комнату, Лена устало вздохнула и расстегнула плащ. С дочерью Олей они жили при врачебном пункте. Эту комнатушку им выделили при устройстве Лены на работу. Комната была совсем небольшая, зато за нее не надо было платить. С деньгами у Лены было туго, ведь она уехала сюда, оборвав все связи со своей прошлой жизнью. Из прошлого у нее остались лишь шрамы на душе и теле да обожаемая дочка…

Двенадцатилетняя Оля, примостившись на полу, рисовала углем портрет рыжего кота. Кот, довольный вниманием, мурлыкал и терся о ее ногу. Это был замечательно толстый, рыжий, дерзкий кошак. У него было рваное ухо и большие, словно блюдца, глаза. Каждую ночь в благодарность за свое спасение с улицы он носил им мышей. Ни визг Лены и Оли, находивших эти дохлые подарки на подушках или у кроватей, ни обещания выставить рыжего негодяя на улицу, ни закрытая на ночь дверь не могли спасти их от кошачьих «даров». Неизменно каждое утро в доме обнаруживалась очередная дохлая мышь!

«Надо бы найти жилье попросторнее», – в который раз подумала Лена, глядя на дочь, свернувшуюся калачиком на голом полу. Но сразу же отогнала эту мысль. Просить о помощи было неловко, да и не у кого было просить.

С бабой Нюрой они познакомились в конце марта. Старушка сильно простудилась. Запах валерианы в ее доме смешивался с запахом старой мебели и чего-то еще, неопределимого, но устойчиво связанного с болезнью. Лена терпеливо выслушала затянувшийся монолог о «проклятых костях, которые ноют к перемене погоды», спокойно и уверенно провела осмотр. Послушала хрипящие легкие, выписала лекарства. Подробно, словно маленькому ребенку, объяснив, как их принимать и чем запивать. Никаких лишних слов, никаких дежурных улыбок, только сосредоточенное внимание и неподдельная забота, которую старушка чувствовала, с благодарностью сжимая Ленину руку своими морщинистыми, покрытыми старческими пятнами пальцами.

Ухаживать за больной было некому, и Лена практически жила у старушки, делая уколы, растирая горячее тело, готовя легкую еду и топя печь, потому что баба Нюра сама подняться не могла. Запах дыма от березовых поленьев смешивался с резким запахом лекарств и пряным ароматом лекарственных трав, которые Лена заваривала по подробной инструкции бабы Нюры. Они очень сблизились за эти дни. Обе были по-женски одиноки, обеим не хватало родного, заботливого сердца рядом.

Май разлился по Кузичам сочными яркими красками, душистыми ароматами сирени и тюльпанов. Воздух был наполнен жужжанием пчел и пением птиц. Оля, держа на коленях рыжего любимца и напевая какую-то попсовую песенку, плела венок из одуванчиков во дворе врачебного пункта. Баба Нюра подошла к Лене, которая сидела на ступеньках крыльца с огромной чашкой в руках, греясь в лучах весеннего солнца.

– Слушай, голуба моя, я вот чего подумала-то… хватит, слышь, тут приживалкой у печки-то сидеть! – бодро заявила она, усаживаясь рядом и предлагая Лене конфетку. Лена легонько улыбнулась и приняла подарок. – Места-то вам тут совсем нет. Перебирайтесь-ка вы ко мне.

– Да… нам нормально, баб Нюр… – пробормотала Лена, отводя взгляд. – Мне все равно…

– Испанку гордую из себя не строй! – перебила ее старушка, грозя пальцем. – Тебе-то, может, и все равно, а Олюшке? Двенадцать лет девахе, а живет, как цыганка! Собирайтесь, у меня жить будете и точка! Полдома-то пустые стоят, я уж там все и прибрала, и намыла. Комнатки маленькие, но чистенькие. У каждой своя норка будет, – она ласково посмотрела на Лену и тихонько пихнула ее локтем в бок, – и садик у меня хороший, мож, пристрастишься, да и будешь садить чё-нить…

Лена смотрела, как баба Нюра сноровисто укладывает Олины вещи в потертый чемоданчик, приговаривая что-то себе под нос. В душе у Лены разливалось тепло и нежность к этой маленькой, энергичной старушке. Баба Нюра обернулась к Лене и, увидев слезы на ее щеках, подошла и крепко обняла ее.

– Н-у-у-у, чего рассопливилась-то? – спросила не зло, а с такой заботой в голосе, что слезы у Лены полились еще сильнее. – Ну-ну, девка, успокойся, не реви, всё у нас хорошо будет. Вот увидишь.

Она вытерла Ленины слезы грубой, теплой ладонью, а потом украдкой смахнула слезинку со своей щеки.

– Баб Нюр, мы точно тебе не помешаем? Ты ж одна привыкла… – сквозь слезы прошептала Лена. – А у нас еще вон, Рыжий…

– Одна-одна… – бурчала себе под нос старушка, запихивая в рюкзак Олины пожитки. – То-то, что одна. А теперь у меня дочка с внучкой будут… еще и Рыжий… Веселее жить станем.

Лена видела, как баба Нюра втихомолку вытирает слезы, стараясь сделать это незаметно.

…Зарывшись в одеяло с головой, Лена передумала про всё: и про работу, и про Ольку с ее неопределенным будущим: «Вот куда ей поступать, а?» И про то, что вдруг дочь выйдет замуж за какого-нибудь балбеса, который возьмет и бросит ее с ребенком, и Лене тогда придется воспитывать внука… И про надвигающийся климакс, который страшно пугал… это ее-то, врача! (то же мне, есть чего бояться в тридцать пять).

Она передумала всё… только про Кира она думать себе категорически запрещала. Как только отбившаяся от стада общих мыслей робкая мыслишка сворачивала в сторону Кира, Лена плетью гнала ее обратно в стадо, думать про климакс и внуков… Но… одна мыслишка потянула за собой вторую, вторая – третью; из общего стада заструился тонкий, но уверенный ручеек мыслей о нем…

Вспомнился недавний странный разговор с бабой Нюрой, которая, забежав к Лене на щи и пользуясь тем, что Лена одна, ловко и незаметно вывела ее на разговор о Кире. Лена что-то ей возражала, но на ее возражения баба Нюра заявила:

– Ну и просидишь тут всю жизнь, как мышь под веником! Не твое это место, слышь, девка – не твое! Вы оба здесь оказались, от того мира спрятавшись. И ты и он… Пересидели? Переждали бурю? Ну и идите, живите, радуйтесь… Вас жизнь сюда-то и засунула, чтобы соединить. Посмотри, – она потыкала пальцем куда-то в пустоту, – он то, Кирилл, тоже не шибко рад здесь быть, но сидит. И будет сидеть, пока вы оба не одумаетесь… Я же вижу, как вы друг на друга смотрите, как глазами-то