Строгие глаза - Борис Васильевич Изюмский

Он помолчал.

— А вы говорите — мама… папа… Вы думаете, мне не хочется их иметь? Думаете, нет? Да разве я виноват, что нет их у меня?.. Ничего, сам вырасту! Институт кончу, без них…

Мисс Льешка

Китайскому другу Чжан Синь

Свое имя — Леокадия — она терпеть не могла, но с удовольствием откликалась, если ее называли Лешкой.

Небольшого роста, в комбинезоне и красной майке, с копной соломенных волос, она походила на озорного мальчишку, которого только положение обязывает сохранять серьезность. А положение действительно обязывало — Лешка уже полгода работала каменщиком.

После окончания десятого класса отец настаивал на том, чтобы она поступила в вуз. В какой угодно, но вуз. «Не для того гнул я двадцать лет спину в бухгалтерии, чтобы моя дочь была чернорабочей».

Во-первых, чернорабочих сейчас и нет, возражала Лешка, а во-вторых, вуз от нее никуда не уйдет; окунуться же как следует в жизнь — просто необходимо. Ничего, она добьется хорошей строительной профессии, а через год-другой будет учится в вечернем институте. Архитектурном. На факультете градостроительства. Это решено.

И Лешка поступила землекопом на заводскую стройку, а вечерами училась на курсах каменщиков. Она рыла траншеи в дождь, рыла до волдырей на руках, ревела, когда никто этого не видел, но не сдавалась. Наоборот, через месяц положила перед отцом на стол первую получку и первые подарки: шерстяные носки и чернильницу с крышкой в виде Царь-колокола. Сев к отцу на колени, как любила это делать в детстве, Лешка потерлась щекой о его щеку, протянула свою маленькую руку:

— Потрогай!

Рука шершавая, на большом пальце под ногтем черным сургучом запеклась кровь. Сердце у отца немного отмякло. «Может быть, — подумал он, — я действительно отстал от веяний времени». Все еще делая вид, что сердится, отец пробурчал:

— Покойная мама в твоем возрасте довольствовалась вышиванием… — Вспомнил нежные, заботливые руки жены и расстроился.

Особенно трудно Лешке было вставать по утрам. Поспать она всегда, ой, как любила. Стоило ей только прикоснуться щекой к подушке, как они вместе проваливались в бездонную тьму. И потом, хоть стреляй из пушек над ухом, продолжала спать положенные ей часы. Поступив на строительство химического завода, она купила будильник и, как только по утрам он начинал трещать, вскакивала, несколько секунд стояла возле своей постели, покачиваясь с закрытыми глазами, и, наконец, бежала умываться. Делом минут было включить электроплитку, подогреть чай отцу и себе, сложить в чемоданчик завтрак, натянуть красные босоножки.

Эти босоножки доставляли ей особенно много хлопот. Их приходилось чинить каждый вечер на железном листе у печки, и утром они так там и стояли, ждали ее.

Но вот и улица, и поток рабочих, спешащих на работу.

А хорошо встать вот так ранехонько, пройтись по свежему воздуху, почувствовать себя частицей этого потока, устремленного к заводу.

Путь лежит мимо деревянного забора городского парка с густыми зарослями маслин, мимо двухэтажных коттеджей под красной черепицей, мимо подсолнухов, подвязанных, как при флюсе, платками, — чтобы воробьи не выклевали семечки, — мимо дома плотника Харитона Прокофьевича, папиного знакомого, который с порога кричит Лешке:

— Привет рабочему классу!

А «рабочий класс», независимо помахивая черным чемоданчиком, отстукивая деревянными каблуками босоножек, идет да идет себе к заводу в степи.

Утренняя степь прохладна и нежна. Серым валом катится отара овец, текут неторопливые гусиные косяки, маячат на горизонте одинокие стога.

Осенняя изморозь легла на полынь, на красноватые листья чебреца. Словно ежовые выводки притаились в ожидании ветра кусты перекати-поля, покорно прижался к земле ясменник.

Все чаще попадаются Лешке подруги из ее бригады — такие же, как она, вчерашние десятиклассницы. Вот коренастая молчаливая Надя — их бригадир; востроглазая, загорелая, с ослепительной вспышкой зубов при улыбке Ксана; полненькая замужняя Липочка с затаенным блеском голубых глаз и, наконец, закадычная подружка Лешки — Верочка.

Встретившись у проходной, они на мгновение прижались щеками друг к другу, вкладывая в эту мимолетную ласку и нежность, и дружбу, и радость встречи. Верочка ростом на голову выше Лешки. У нее покатые плечи, полная грудь, медлительные движения. Пепельные волосы прикрывают нежный изгиб шеи. Зеленовато-серые глаза смотрят из-под темный неровных бровей со спокойным дружелюбием.

…У проходной Лешка и Верочка постояли с минуту — время разрешало. Дело в том, что Верочке вчера сделал предложение слесарь Иванюк — на четыре года старше ее. Лешка строгой скороговоркой заявляет:

— Он тебе не пара… Слишком большая разница в годах. — И, взяв за руку: — Все! Пошли!

Они миновали шеренги серебристых резервуаров, развороченные котлованы, сложное переплетение труб, по витой лестнице взобрались на самую верхушку главного корпуса — предстояло класть его «этажерку».

Отсюда, сверху, видны необозримые совхозные земли, подступающие к заводу, синее море вдали…

Как хорошо дышать воздухом простора, глядеть на людской муравейник внизу, знать — есть в этих стенах, тянущихся к небу, кладка и твоих рук. Давно ли впервые взяла в руки мастерок, не умела набрасывать раствор, а теперь, шутка сказать, закладывает даже углы и столбы. Вот построит этот завод и поступит в институт. И потом, когда окончит его, проложит здесь новые широкие проспекты, уходящие в степь, воздвигнет рабочий дворец с зимним бассейном, широкоэкранным кино…

От этих мечтаний Лешку отвлек голос бригадира Нади:

— Начали, девоньки! Лешка, ты будешь класть вентиляционные форточки…

* * *

Часам к пяти Лешка пришла домой, повалилась на стул, протянув ноги, сказала отцу тонким усталым голоском:

— Дьявольски запарилась! Наша бригада сегодня полторы нормы выполнила. Даже перекуры сократили.

— Какие перекуры? — поразился отец.

— Ну, это мы так перерывы называем, — ответила со смущенным смешком Лешка.

Отец не утерпел:

— Кто ж тебе виноват, что ты так устаешь? Садись обедать.

Пододвинул ей любимое блюдо — тыквенную кашу с молоком, а сам пошел в свою комнату что-то переписывать на машинке.

Истребив две тарелки каши, Лешка вымыла посуду, починила распроклятые босоножки и, выпросив у отца «на десять минуточек» пишущую машинку, отстукала одним пальцем стихотворение Есенина «В прозрачном холоде заголубели долы». В дверь из коридора кто-то поскребся. Ясно — Верочка.

Лешка условным стуком ответила «сейчас!» Платье цвета пенки вишневого варенья — через голову, нить «жемчуга» — на шею, лаковые босоножки — на ноги, волосы на затылке — узлом и сразу превратилась в маленькую изящную женщину, немного строгую и очень женственную. Покрутилась у зеркала, подумала с досадой: «Губы какие бледные». Покусала их — не помогло,