По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Милочка, Наталья Сергеевна, неужели я вас не известила?! Да, простите, вас неделю не было! В октябре в старом фонде освобождается квартира, я согласовала с профсоюзом, и мы решили предоставить эту жилплощадь вам. Не подумайте, что коммуналка – двухкомнатная квартира. Отремонтируете – и въезжайте! – и так-то повела голову, с таким достоинством, ну ни дать ни взять – Есфирь! А ей уже под шестьдесят.

Наташа смутилась.

– Как-то уж и не верится, – с короткой усмешкой сказала она.

– Но ведь это я вам говорю, Штромберг! А Штромберги в городе не скомпрометировали свою фамилию! Так что готовьтесь к ремонту.

Зазвонил телефон… Они кивнули друг другу – и Наташа вышла из кабинета. Было и грустно и радостно: столько лет ждать – и старую квартиру. А вдруг кирпичный дом – лучшего и не надо…

* * *

Лишь в июне неожиданно позвонил Щербатов. И не чудо ли: щеки Наташи так и опахнуло жаром… Он не просил ни извинения за долгое молчание, ни разрешения на визит – всего лишь известил, что будет после шести.

Вошёл он по-хозяйски, коротко стукнув в дверь.

– Здравствуй, Наташа, – сказал, точно вчера простились. Подал руку и неожиданно приобнял. По-хозяйски же сел и к столу, сказав: – Завари чайку – в горле запылилось.

– Я вот перекусываю после работы…

– Я сыт, мне чая.

– Тогда ждите.

Наташа налила воды в чайник, включила. Сама же села к столу, где у неё была яичница с кубиками хлеба, здесь же на тарелочке лежали разрезанный вдоль огурец и редиска. Она ела молча, он следил за ней – и тоже молчал.

Наташа уже при входе заметила, правда, при электрическом свете: лицо его изменилось, не то чтобы поправилось или посвежело, но изменилось – исчезли излишние морщины, кожа обрела более естественный для его возраста оттенок. В выражении появилась надменная самоуверенность.

Наконец он не выдержал молчания:

– Ну, как ты чувствуешь себя?

Наташа уловила его фамильярность и, продолжая демонстративно жевать, ответила:

– Я-то что, как ты себя чувствуешь после Москвы?

У Щербатова даже голова вздрогнула – не привык он к такому обращению. Хотел было оговорить, но воздержался, подумав: «А может быть, сигнал: мы свои – согласна. Учту».

– Я чувствую себя куда как лучше. Достаточно сказать: вновь принимаю половинку в сутки. И настроение налаживается, и даже, как мужчина, чувствую себя положительно.

Наташа смущенно усмехнулась:

– А мне-то до твоей положительности что? Ты уж жене докладывай об этом.

– Я в смысле самочувствия… А так-то оно конечно… Не знаю, Матрёна ли помогла или что другое, но облегчение очевидное. И это хорошо.

Наташа заварила чай, поставила к чаю сахар и мелкие сушки, чашку в блюдце перед Щербатовым.

– А медку душистого нет?

– Медку нет, мёд кончился – майского не прислали.

– С белой отравой и пить не хочется.

– Не пей… Или с сушками.

– Вот если что так, – согласился Щербатов. – Я вот заехал сказать: не поехать ли нам ещё на недельку к Матрёне? Поторопить…

– Нет, я работаю – не могу.

– Как?! – едва ли не возмутился Щербатов.

– Да так. Работа есть работа. Да и зачем мне-то ехать? И кого поторопить – Матронушку?

– Со мной и ехать! Ты должна мне сопутствовать.

– Во-первых, я ничего не должна, во-вторых, Петр Константинович, ты же не ребёнок.

Щербатов нахмурился:

– Не называй меня на «ты», слух режет.

– Вот и мне слух режет. Мы не в тех отношениях, чтобы меня на ты называть… Теперь вы крещёный, дорога известна – вот и с Богом.

– Но ведь я не приспособлен ни к людям, ни к церковным правилам… Нет уж, вы со мной… извольте.

– А вы здесь в церковь ходите? Хоть раз причастились?

– Вы что? Наташа, как можно?! Меня здесь все знают! – Щербатов как будто ахнул.

– Что же из того, что знают? Или дома – и церковь, и приход?

– Какая церковь? Что говорите? Щербатов идёт к попу, Щербатов молится! Да я в один день стану посмешищем в городе. Это в Москве никто не знает, можно на шею и крест повесить – здесь совсем другое дело, да и вера не в том – вера в себе.

– Я тоже в этом городе родилась. Регулярно хожу в церковь – и никто надо мной не смеётся.

– Что вы сравниваете меня с собой. Я секретарём Горкома комсомола был, я известен.

– Зачем вы в таком случае крестились?

– Вы знаете прекрасно – зачем. И не сожалею… В конце концов, вы поедете со мной в Москву?

– Я же сказала: не могу этого сделать – работаю.

Щербатов резко поднялся со стула, готовый повернуться и уйти, но раздумал, вновь сел:

– Я поеду один, но вы пожалеете, что не поехали со мной… Всё – точка. Пьём чай.

* * *

Казалось, они поссорились. Но ничего подобного: в субботу Щербатов приехал с богатыми сладостями, покладистый и мирный. Приехал в то время, когда и Анна Ивановна была дома. Устроили маленькое торжество с вином и фруктами. И даже тогда, когда мать с дочерью обратились к иконам, чтобы прочесть молитву, за спинами их пристроился и Щербатов, он трижды перекрестился молча.

Во время застолья Щербатов много шутил, много славословил Матронушку и благодарил Наташу за преподанную науку и помощь. Но сам не притронулся к вину – стопочка его так и оставалась полной.

* * *

И ещё разок приходил он столь же добродушный и уступчивый – «друг семьи», как он однажды назвал себя.

А когда неделю спустя, созвонившись, Щербатов упавшим голосом просил Наташу взять на пятницу отпуск без содержания, чтобы поехать в Москву, к Матронушке, в воскресенье же поздно вечером возвратиться, оба они долго молчали – и она согласилась.

Обошлось без приключений, более того, Щербатов отстоял Литургию, причастился и у раки святой праведной Матроны на коленях крестился, со слезами припадая к подножью – выглядело всё это убедительно, по-христиански. Наташа была довольна – понял человек. И когда он намеревался расплатиться за отпускной день, она отказалась, сказав:

– В другой раз сочтёмся…

15

В июле разъехались на отдых. Мать с дочерью в Дом отдыха. Щербатовы – в тёплые края.

На этот раз в Доме отдыха повезло, поселили в двухместную комнату – без посторонних. Правда, вдалеке от столовой, но это даже и хорошо – подальше от многолюдья. За оградой тотчас начинался смешанный светлый лес – калитка днём открыта, обходить не надо. После завтрака они и шли на прогулку: мать собирала лекарственные травы,