Чудесное зачатие. Сборник рассказов - Соня Дивицкая

а мне моя кастрюлька нужна, я в ней завариваю гречку… Это вам все равно, это у вас все бегом, все быстрее, все заняты, до внука дозвониться не могу, пришел бы, извинился, зашел бы ко мне со своими детишками, у меня и конфеты детишкам запрятаны, я ему передать не успела, забыла конфетки ему передать…. и твоя актрисулька ни разу ко мне не пришла, позвонила и все обещаниями кормит… лежу целый день, как мне надоели твои сериалы, включи мне «Семнадцать мгновений весны», мне твой новый «Тихий Дон» не понравился, это что они там за разврат наснимали, ты поставь мне Быстрицкую… Какая статная была Аксинья, а ты мне принесла каких-то институток… а в горле царят комья воспоминаний!.. О-о-о! Моя оборона… Траурный мячик стеклянного глаза… О-о-о! Моя оборона… Солнечный зайчик дешевого мира-а-а-а…

Час с небольшим удалось Галин Петровне вздремнуть, пока не включился будильник. Когда она проснулась, мамочка посвистывала, тонкие руки как сухие ветки вздрагивали во сне, и ее, конечно, было жалко, как всякую мать. И сразу сердце защемило у Галин Петровны, и показалось, что вся жизнь пролетела как курортный сезон. Только вчера Галин Петровна была девочкой, ребенком, бежала к маме, несла ей одуванчик, прижималась к платью, высматривала на ее лице улыбку, и цвет волос у матери каштановый с отливом фиолетовым казался сказочным. Прошло всего мгновенье, и вот она сама стоит у мамы перед старым зеркалом, изношенная баба, с отвисшими щеками и непрокрашенной сединой.

– Идешь уже?

Галин Петровна вздрогнула. Глядя на старуху, что на нее смотрела как чужая, брезгливо и надменно приподнимая бровь, она все равно видела в ней свою молодую мамочку, к которой каждый вечер неслась навстречу вдоль этой улицы, из этого двора…

– Не приходи ко мне сегодня, – отвернулась старушенция.

Это была ее обычная уловка, после которой начинался наезд.

– Зачем ко мне мотаться… Я привыкла к одиночеству.

Галин Петровна погладила сморщенную обезьянью лапку, едва удерживаясь от ответного раздражения, сказала:

– Мам, ты поспи, я приду после работы.

На тумбочке у кровати она оставила чай, булочку с сыром, помидор и конфеты, туда же положила альбом с фотографиями внуков, который постоянно пополняла, чтобы мама не скучала. А мама и не думала скучать, с чего вы взяли, что она скучает? Как только дочь ушла, старуха Лидь Иванна соскочила со смертного одра, она сама оделась, вполне прилично, спрятала халат под черное пальто и отправилась в суд писать заявление, чтобы ее дарственную на квартиру признали недействительной. План был дерзкий, но, к сожалению, до суда старушка не дошла, на улице она упала, а когда ее поднял случайный прохожий, она начала колотиться и орать, как все ей надоело. Мужчина спросил адрес, привез ее во двор. Из машины она выходила сама, обоссанная, злая, но гордая, а дальше по лестнице мне снова пришлось тащить это дряхлое упрямое тельце.

Бестолковая Жена электрика зачем-то позвонила Галин Петровне, рассказала все, и та, побелевшая, тут же примчалась с работы, потащила в ванную свою несчастную мамочку, упрекать за побег, за походы к нотариусам сил не было. Она посадила старушку в пенку, мать любила ванну с детской пенкой, и Галин Петровна оставила ее воде, с открытой дверью, а сама присела, чтобы хоть минут на двадцать голову к подушке прислонить.

– Я успевала все, – кричала из ванной старушка. – И двоих детей тянуть, и концерты готовить… И муж у меня был, и… и все у меня было.

Да, у нее все было, а у Галин Петровны не было. Любовь, мужчины, она вообще не представляла, что это такое, как вошла с самого детства в роль помощницы, рабочей лошадки, так всю жизнь и тянула хомутик.

Бабулька свеженькая, вымытая возлегла в своей постели, на высокой подушке и вспомнила про фотографии, ей наконец-то захотелось посмотреть альбом, но не было очков на месте.

– Где очки? – спросила Лидь Иванна. – Галя, ты слышишь? Я не вижу очков. Я тебе говорила сто раз, клади все на место, где я положила, туда и клади! Я больной человек! Мне трудно искать, куда ты все прячешь! Сто раз говорила, ей как об стенку горох!..

Очки нашли, Галина Петровна, действительно, впопыхах переложила их на подоконник. Она подала очки матери, но наша Панночка гневливая их не взяла, на нос свой птичий не надела, а раздраженно отшвырнула на пол. Да, да, а как вы хотели? Временами артистка позволяла себе театральные жесты: то тарелку, то книжку швырнет, Галин Петровна привыкла, но тут она увидела, что линза треснула, одно стекло разбилось…

– Мама! Мне опять идти, заказывать! Как будто делать больше нечего… Ты пожалей меня! Мои ноги, мои нервы!..

– Не ори на меня! – завизжала старуха. – Я больной человек! Не смей кричать на меня, Галька!

– И я больная вся! – Галин Петровна тоже сорвалась. – Ты что, не видишь, я иду-шатаюсь? Мама! Как же ты не понимаешь!.. С такой нервотрепкой я сдохну быстрее тебя!..

Старушка улыбнулась, ее щечки как будто даже чуть порозовели, она посмотрела на дочь равнодушно и спокойно ответила:

– Ну и сдохни.

Галин Петровна вышла во двор, присела на лавочку и уставилась в одну точку. Она смотрела на старую колонку, в которой воду перекрыли согласно последнему закону о природных ресурсах, но еще не успели выкорчевать со двора этот архаизм. Старая колонка, Галин Петровна вспомнила, что устанавливал ее отец. Завинчивали с мужиками в землю глубоко и потом красили серебрянкой, и руки у отца испачкались в серебряную краску, он отмывал их бензином, и мама ругала его за вонь…

– Ну, ты как? – спросила шепотом Жена электрика.

Галин Петровна перекрестилась:

– Прости меня, Господи… Так бы и придушила ее этой подушкой.

Она рассказала соседке про мать, как старуха сказала ей «ну и сдохни», и разрыдалась.

– Она меня не любит… Она любила брата, а меня совсем не любит.

Жена электрика, всегда готовая помочь, испуганно смотрела на покрасневшую Галин Петровну, она сказала ей, что нужно срочно вызвать мужа, ехать домой, отключить телефон и спать, сколько спится, а она тут сама…

– Что ты думаешь, я с ней не справлюсь? Это она с тобой широка, а на чужих она кричать не будет, с чужими она потише.

Галин Петровна согласилась, но пока к ней ехал муж, с работы через город, она решила покормить родную мамочку. Ты будешь яичницу, мама? Мама будет яичницу. Какую тебе? Глазунью? Хорошо, я пожарю глазунью. Не пережарю я, мама, я не пережарю, чтоб был мягкий желток, хорошо, будет мягкий желток тебе, мама…

Она положила два яйца на тарелку вместе с хлебом и квашеной капустой, понесла это все подавать, и чуть-чуть не дотянула до материной кровати. Посреди комнаты у смертного одра старухи Галин Петровна упала. Она отключилась и не слышала, как кричала ее мать, звала на помощь, как прибежали соседки, приехала скорая, и медсестра просила, чтоб отодвинули гроб, из-за которого не проходили в узком коридорчике носилки.

Умерла или нет? Кому достался гроб? Интересно вам, знаю. Я столько вас промучила этими байками из собеса, за что прошу прощенья, со старыми больными бабками не только в жизни, но и в книжках тяжело. Нет, я не буду ерничать, я не оставлю вас в догадках у пустого гроба, хочу вас сразу успокоить – в гроб легла старуха Лидь Иванна, а дочь ее Галин Петровну откачали, сейчас с ней все хорошо.

Ее привезли в больницу вовремя, отправили в реанимацию, и выяснилось, что у нее никакой не инсульт, не инфаркт, у нее отказывают почки. Три недели она провела в больнице, и в это время наша Панночка умерла. Мы во дворе тогда все удивились, как мало она протянула без дочки, и я шутила, что старая вампирша и месяц не смогла прожить без донорской крови, и мы с соседками смеялись возле гроба, который стал для нас привычной деталью интерьера.

Галин Петровне рассказали,