Одна в поле воин - Наталья Владимировна Нестерова

помогут ни подкупленные следователи, ни судьи, ни общественное мнение. Все нити связей с правоохранительными органами и политиками Петров держал в своих руках, завязывал их годами. Ровенского знают, но доверяют Петрову. Обложил, сволочь! Бумажка к бумажке собрал, из сортира подтирки вытащил. Чего он хочет?

Ответа на главный вопрос у Ровенского не было.

Как бы удивился он, узнав, что его нет и у Петрова. Искренняя радость, которую демонстрировали при встрече с ним сотрудники, – большинство из них Петров сам набирал, учил и учился вместе с ними, – неожиданно всколыхнула тоску по делу, им созданному. Петров давно мысленно простился с «Классом», но теперь чувствовал, что внутренняя связь осталась, и немой укор – что ж ты нас бросил? – так же справедлив, как справедливы обиды Зины.

Ровенский нажимал на кнопки сотового телефона, чтобы вызвать из памяти номер Петрова, ошибался, бормотал проклятия и снова терзал аппарат. Наконец дозвонился.

– Ты где? – спросил Юра.

– У программистов.

Через три комнаты по коридору, поразился Ровенский. Почему-то думал, что Петров сидит в Генеральной прокуратуре.

– Надо поговорить.

– Надо, – согласился Петров. Но он не торопился. Допил кофе, рассказал анекдот, выслушал аналогичный, на ту же тему, живо отреагировал.

⁂

– Хочешь коньяку? – спросил Ровенский, когда Петров вошел и без приглашения уселся.

– С тобой пить не буду.

– Значит, я один. – Он плеснул себе в стакан и залпом осушил его.

Петров лишний раз убедился, что проигрывать Юра не умеет. Теперь он всё валил на жену. Мол, это была идея Лены, он, дурак, пошел у нее на поводу.

– Что ты за бабу прячешься? – брезгливо сморщился Петров. – Дела вашей семейки меня не интересуют. – «И спрашивать тебя, – мысленно добавил Петров, – как же ты мог, смысла нет».

Спросил Ровенский:

– Чего ты хочешь?

– Прежде всего уточнить. Ты уразумел, что теперь каждый прыщик, который вскочит у меня, у моей жены или детей, должен приводить тебя в трепет? В моем добром здравии ты кровно заинтересован.

– Да, конечно, – с трусливой быстротой ответил Ровенский. – Но чего ты хочешь?

– Всего, Юра! Я хочу и получу всё! В обмен на твою паршивую жизнь в далекой загранице.

Жуткая догадка осенила Ровенского.

– Ты! – прошипел он. – Твоя игра! Давно задумал прибрать «Класс» к своим рукам и теперь осуществил подлую многоходовку!

– Думай, что хочешь, – ухмыльнулся Павел.

Мысленно Петров подсчитывал, сколько времени понадобится юристам, чтобы подготовить необходимые документы. У Потапыча он акции купит, у Юрки отберет. Два дня, решил Петров. Пусть работают по ночам, но управятся за двое суток.

– В пятницу ты подпишешь бумаги, – сказал он Ровенскому. – И попрощаешься с ребятами. Легенду придумай сам. Я бы, конечно, желал вышвырнуть тебя пинком под зад, но это повредит бизнесу. Если в эти два дня ты сделаешь хоть одно финансовое распоряжение, считай, что никакой договоренности не было, я даю ход уголовному делу. Сам понимаешь, увидеть твою морду за решеткой мне в кайф. Через неделю тебя и твоей верной женушки не должно быть на территории бывшего СССР. И на всю оставшуюся жизнь путь вам сюда заказан.

Ровенский нервно сглатывал. Кадык дергался, словно на шее под кожей сновало вверх-вниз большое насекомое.

– Петров! Если я попрошу у тебя прощения…

– Не трудись! Я мечтал заглянуть тебе в глаза, когда припру к стенке. Такое желание, наверное, обуревает всех мстителей. Совершенно напрасное. У гнид глаз нет.

– Если бы ты не спрыгнул, ничего бы не случилось!

– Случилось бы гораздо худшее. Сейчас, по крайней мере, мы оба остались в живых.

– Давай обсудим детали сделки.

– Нет! С холдинга ты не получишь ни нитки!

– Выставляешь меня нищим?

– Хочешь, я назову точную цифру прикопленного тобой за границей?

– Не хочу!

– Правильно. А то я бы нечаянно проболтался, как и этого добра могу тебя лишить.

Ровенский вскочил, залился бордовой краской.

«Ну, попробуй, вмажь мне, – мысленно подталкивал его Петров. – А я тебе отвечу! Расквашу твою морду под баклажан».

Но Ровенский только выругался:

– Сволочь!

– Подонок!

Это были слова прощания.

⁂

Петров подъехал затемно. В окнах горел свет, в гараже Зинина «ауди». Он рванул в дом. Так и есть: сидит, оловянные глаза к нему подняла, в руках его посмертное письмо. Он испытал острую и мгновенную радость. Еще несколько минут назад сокрушался, что не с кем отпраздновать победу. И вдруг такой подарок!

– Какого черта ты припёрлась? – прохрипел Петров. – Где дети?

– Путешествуют по Европе, – машинально пробормотала Зина. Она не могла выйти из оцепенения, поверить, что он стоит перед ней, живой и невредимый.

Зина не плакала, как предполагал в своем послании Петров, но с ней творилось неладное. Это были рыдания без слез: судорожное дрожание рук и головы, лицо перекошено, глаза сухие и ненормально блестящие, из горла вырываются хрипы и каркающие звуки. Выглядела она ужасно. Петров испугался, бросился к ней, как был – в пальто и заснеженных ботинках, – крепко обнял:

– Я с тобой! Всё хорошо! Все очень хорошо Мы победили. Мы теперь владеем холдингом. Ты меня слышишь? Понимаешь? Я победил! Я тебя очень люблю!

Зина продолжала дёргаться. Она не помнила, сколько времени пробыла на том свете – в мире без Петрова. Возвращалась в судорогах боли – не телесной, не душевной – будто снова рождалась на свет, но теперь уже большая, взрослая продиралась в игольное ушко, Петров ее вытягивал.

– Ду-ду-думала Господь тебя упо-по-коил, – проклацали ее зубы.

Зина несла бред, но Петров терпеливо ее слушал, гладил по голове, плечам, спине, кивал безумным речам.

– За тебя мусульманин молился. Нет! Он же свинину ел на завтрак в самолете! Обманул меня! Спать хотел. Сказал: на восток и губами шевелил. Я поверила, когда вспомнила твою коленку железную. Трость в спальне стоит. Я ее уберу, а ты опять в угол ставишь. Я думала, что я умерла, потому что ты умер и письмо мне оставил.

Петров порвал свое послание на клочки:

– Видишь? Всё! Нет его. Забудь навсегда.

– Ты – это правда ты? – Зина перестала дрожать и говорила связно.

Он взял ее руку и стал хлопать себя по плечам, голове:

– Потрогай меня. Чувствуешь? Это я во плоти.

– Сбрей бороду! – вдруг потребовала Зина, когда