Почтальон Неруды - Антонио Скармета

совершенства свои онейрические идиллии, пока проголодавшийся, насквозь промокший рыбак Хосе Хименес не возвращался из открытого моря, и тогда он, стремясь загладить вину, готовил обед из хрустящего хлеба, бодрящего салата из помидоров с луком, сдобренного петрушкой и кинзой, и дозы аспирина – для пущей драмы, когда родительский сарказм пробивал его до мозга костей.

– Шел бы ты работать. – Такие слова, суровые и сухие, добавлял папаша к полному укоризны взгляду, который, бывало, пронзал Марио в течение десяти минут и никогда не длился меньше пяти.

– Да, отец, – отвечал ему Марио, вытирая нос рукавом свитера.

Если этот мотив был непримечательным, то своевременность заключалась в радовавшем глаз Марио велосипеде Legnano, при помощи которого он каждый день обменивал крошечный горизонт над рыбацкой бухтой на тоже, вообще-то, мелкий порт Сан-Антонио, что в сравнении с его поселком, однако, казался пышным и величественным. Одно лишь любование киноафишами, с которых на него глядели дамы с будоражащими устами и дюжие типы с крепкими гаванскими сигарами, зажатыми меж безупречных зубов, погружало его в транс, и выходил он из транса только после двухчасовой ленты, чтобы затем, отчаянно крутя педали – порой даже под морским дождем, позже вызывавшим сильнейшую простуду, – вернуться в обыденность. Щедрости отца не хватало на удовлетворение его вожделений, а потому несколько раз в неделю стесненному обстоятельствами Марио Хименесу приходилось довольствоваться походами в магазины старых журналов, где он прикладывал руку к фотографиям любимых актрис.

В один из подобных дней, заполненных безутешным скитанием, он обнаружил на окошке почтового отделения объявление, которое, хотя и было написано от руки на скромном листе бумаги, вырванном из тетради по математике – а знаниями в этом предмете он в начальной школе не блистал, – не оставило его равнодушным.

Галстука Марио Хименес не надевал отроду, однако, прежде чем войти, он поправил воротник рубашки так, словно был при параде, и попытался – не совсем безуспешно – двумя взмахами гребня уложить шевелюру, вдохновленную фотографиями Beatles.

– Я по объявлению, – с улыбкой Берта Ланкастера возвестил он служащего.

– Велосипед есть? – без особого участия уточнил тот.

Душа его и губы произнесли в унисон:

– Есть.

– Хорошо, – ответил служащий, протирая очки, – почтальон требуется в Исла-Негра.

– Вот так совпадение, – удивился Марио. – Я живу рядом, в соседнем поселке.

– Хорошо. Плохо только, что получатель там всего один.

– Один? Больше никого?

– Так-то. Тут все неграмотные. Даже по счетам уплатить не умеют.

– Кто же получатель?

– Пабло Неруда.

Марио Хименес сглотнул едва ли не литр выделившейся слюны.

– Это же замечательно.

– Замечательно? На его имя каждый день приходят килограммы почты. Везти такую сумку на горбу все равно что взвалить на плечи слона. Предыдущий почтальон ушел на пенсию горбатый, как верблюд.

– Но мне всего восемнадцать.

– Здоровьем крепок?

– Я? Да я железный: сроду ни разу не простудился!

Сдвинув очки на переносицу, служащий посмотрел на него поверх оправы.

– Зарплата – дрянь. Почтальоны на других участках перебиваются чаевыми. Но с одним получателем тебе только и хватит, что на кино раз в неделю.

– Я согласен.

– Договорились. Косме.

– Косме.

– Для тебя – дон Косме.

– Хорошо, дон Косме.

– Я буду твоим начальником.

– Хорошо, начальник.

Дон Косме поднял синюю ручку, подышал на нее, чтобы разогреть чернила, и, не глядя на него, спросил:

– Имя?

– Марио Хименес, – торжественно произнес Марио Хименес.

И, едва промолвив эти жизненно важные слова, подошел к окошку, отклеил объявление и спрятал его как можно дальше – в задний карман брюк.

То, чего не сумел добиться бесконечный в своем терпении Тихий океан, сделало строгое, скромное почтовое отделение Сан-Антонио: Марио Хименес не просто вставал на рассвете, посвистывая и шмыгая выдающимся носом, но и с такой ответственностью подходил к своим обязанностям, что старый служащий Косме доверил ему ключ от конторы – на случай, если ему когда-нибудь все же захочется воплотить в жизнь один заветный подвиг: проспать все утро до самой сиесты, затем – проспать всю сиесту до самой ночи и, наконец, проспать всю ночь таким крепким, глубоким сном, чтобы на следующее утро впервые испытать желание работать – такое, какое исходило от Марио и какое для него, Косме, оставалось непостижимым.

С первой зарплаты, выплаченной с обыкновенной для Чили задержкой в полтора месяца, почтальон Марио Хименес приобрел следующие блага: бутылку вина Cousiño Macul длительной выдержки – для отца; билет в кино, где он получил удовольствие от «Вестсайдской истории» и Натали Вуд в частности; немецкий металлический гребень на рынке в Сан-Антонио у одного уличного торговца, возглашавшего: «Германия проиграла в войне, но не в качестве. Гребни из нержавеющей стали Solingen!»; и сборник «Оды изначальным вещам» его клиента и соседа Пабло Неруды, издательства Losada.

Он замыслил улучить момент, когда поэт будет в хорошем расположении духа, и, подсунув ему вместе с корреспонденцией книгу, добыть у него автограф, коим мог бы хвастать перед предполагаемыми красавицами, которых он обязательно встретит в Сан-Антонио – или Сантьяго, куда непременно поедет со второй зарплаты. Несколько раз он едва не претворил задуманное в жизнь, однако его неизменно сбивала с толку леность Неруды, с какой тот получал свою почту, проворство, с каким давал ему чаевые (порой, мягко говоря, приемлемые), и лицо, выражавшее глубокую погруженность в самого себя. В течение нескольких месяцев Марио никак не мог избавиться от чувства, что каждым звонком в дверь он лишал поэта вдохновения, из которого вот-вот бы родилось блестящее стихотворение. Неруда брал связку писем, протягивал почтальону несколько монет и провожал его неторопливым взглядом, так же неторопливо улыбаясь. Марио Хименес всегда носил с собой сборник «Од изначальным вещам», надеясь когда-нибудь набраться духа. Он повсюду возил его, и так часто крутил в руках, и так часто клал на колени в свете фонаря на площади, чтобы в глазах не обращавших на него внимания девушек казаться интеллектуалом, что наконец прочел. Заручившись таким фактом биографии, он решил, что заслуживает толики внимания поэта, и одним солнечным зимним утром вместе с корреспонденцией вручил ему книгу со словами, столько раз отрепетированными перед витринами:

– Черкните что-нибудь на память, маэстро.

Удовлетворить такую просьбу было для Неруды делом обыкновенным, и, исполнив свой незатейливый долг, он со свойственной ему ледяной вежливостью с почтальоном распрощался. Изучив автограф, Марио решил, что от простого «С уважением, Пабло Неруда» анонимность его менее анонимной не стала. Тогда он задумал завязать с поэтом своего рода дружбу, чтобы в будущем удостоиться персонального посвящения, написанного зеленой пастой и содержащего хотя бы его имя с фамилией – Марио