Почтальон Неруды - Антонио Скармета

Хименес. Однако предпочел бы он что-то вроде «Моему дорогому другу Марио Хименесу. Пабло Неруда». Своим намерением он поделился с телеграфистом Косме, который сперва напомнил, что Почта Чили запрещает почтальонам приставать к клиентам с просьбами, выходящими за профессиональные рамки, а потом пояснил, что книга дважды посвящена быть не может. Иными словами, неблагородно это, предложить поэту – каким бы убежденным коммунистом он ни был – перечеркнуть собственные же слова, заменив их другими.

Замечание показалось Марио Хименесу справедливым, и, получив в казенном конверте свою вторую зарплату, он приобрел – что представлялось ему очень логичным – «Новые оды изначальным вещам» издательства Losada. Какая-то непонятная тоска побудила его отказаться от желанной поездки в Сантьяго, а потом еще и испуг, когда ловкий книготорговец сказал ему: «В следующем месяце приходите за «Третьей книгой од»».

Однако эти тома подписи Неруды так и не дождались. Очередным солнечным зимним утром, ничем не отличавшемся от многих других, в детали которых мы также не вдавались, Марио Хименес предал автограф забвению. Автограф – но не поэзию.

Выросший среди рыбаков, юный Марио Хименес даже не подозревал, что тем утром среди писем окажется крючок, на который Неруда наконец клюнет. Едва он передал ему связку, как тот тут же выудил конверт и вскрыл прямо у него на глазах. Подобный беспрецедентный поступок, не свойственный спокойствию и благоразумию поэта, подвигнул Марио устроить ему допрос и, что уж там, положил начало дружбе.

– Почему вы вскрыли это письмо первым?

– Потому что оно из Швеции.

– А что там, в этой Швеции? Ну, кроме шведок.

Веки Пабло Неруды, даром что всегда оставались неподвижными, шевельнулись.

– Нобелевская премия по литературе, друг мой.

– И что, вам ее дадут?

– Если бы дали, то я бы не отказался.

– И сколько там?

Дошедший к тому времени до сути письма поэт сказал без хвастовства:

– Сто пятьдесят тысяч двести пятьдесят долларов.

«И пятьдесят центов», – пошутил про себя Марио, однако сумел подавить присущую ему неисправимую дерзость и в уже более учтивой манере спросил:

– И?

– Что?

– Вам дадут Нобелевскую премию?

– Может быть; правда, у других лауреатов этого года шансы куда выше.

– Почему?

– Потому что они написали великие произведения.

– А остальные письма?

– Прочитаю их позже.

– Эх.

Предчувствуя окончание разговора, Марио погрузился в отсутствующее состояние, подобное тому, что было свойственно его единственному и неповторимому клиенту, однако настолько многозначительное, что поэт не мог не спросить:

– О чем ты задумался?

– О других письмах. Про что они – про любовь?

Обладавший крепким телосложением поэт закашлялся.

– Молодой человек, я женат! Услышь тебя Матильде!..

– Простите, дон Пабло.

Неруда пошарил в кармане и достал купюру «приемлемой» стоимости. Марио поблагодарил поэта с огорчением – не столько из-за суммы, сколько из-за неминуемого прощания. Парализовавшая его печаль встревожила уже намеревавшегося закрыть калитку Неруду, а потому он не мог не поинтересоваться причиной столь выраженной апатии.

– Что с тобой?

– Простите, дон Пабло?

– Ты встал как вкопанный.

Марио повернул голову и снизу вверх посмотрел поэту в глаза:

– Пригвожденный, как копье?

– Неподвижный, как шахматная ладья.

– Спокойней фарфоровой кошки?

Неруда отпустил ручку калитки и потер подбородок.

– Марио Хименес, у меня есть книги получше «Од изначальным вещам». Тебе не пристало подвергать меня всякого рода сравнениям и метафорам.

– Простите, дон Пабло?

– Метафорам, молодой человек!

– Что это?

Неруда положил руку Марио на плечо.

– В общих чертах, не вдаваясь в подробности, это способ сказать одно через сравнение с другим.

– Приведите пример.

Взглянув на часы, Неруда вздохнул.

– Допустим, когда говорят, что небо плачет, что имеют в виду?

– Легко! Что идет дождь.

– Это и есть метафора.

– Почему же такие простые вещи так сложно называются?

– Потому что, нравится тебе или нет, названия вещей не связаны с их простотой. По-твоему выходит, что крошечное летающее создание не может называться таким длинным словом, как «бабочка». Вообрази: в слове «бегемот» столько же букв, сколько и в «бабочке», вот только он куда крупнее и не летает, – устало закончил Неруда. Собрав остатки сил, он указал Марио в сторону поселка. Однако тот имел смелость добавить:

– Фу ты черт, как хочется быть поэтом!

– Друг мой, в Чили – каждый второй поэт! А вот быть почтальоном куда оригинальней. Хотя бы много ходишь и не толстеешь. Все поэты в Чили пузатые.

Неруда вновь взялся за ручку калитки, намереваясь войти, но тут провожавший взглядом невидимую птицу Марио вдруг произнес:

– Будь я поэтом, то смог бы сказать все, что хочу.

– Что же ты хочешь сказать?

– В том-то и дело. Поскольку я не поэт, то и сказать не могу.

Неруда нахмурился так, что брови его сошлись на переносице.

– Марио?

– Да, дон Пабло?

– Сейчас мы попрощаемся, и я затворю калитку.

– Да, дон Пабло.

– До завтра.

– До завтра.

Задержав взгляд на связке писем, Неруда приоткрыл калитку. Марио всматривался в облака, скрестив руки. Тогда Неруда подошел к нему и коснулся плеча. Марио взглянул на него, но положения не переменил.

– Как я и подозревал, никуда ты не ушел; потому и открыл.

– Я так, просто задумался.

Неруда взял Марио под руку и решительно повел его к фонарю, под которым стоял велосипед.

– А чтобы думать, ты садишься? Если хочешь стать поэтом, начни думать на ходу. Или ты, как Джон Уэйн, который на ходу жвачку жевать не мог? Возвращайся домой вдоль берега и по пути, созерцая движения волн, сочиняй метафоры.

– Приведите пример!

– Послушай: «Открывается с острова море. И сколько же моря! В любое мгновенье оно из себя самого выливается. Говорит “Да” и “Нет”, “Нет, нет, нет!” “Да!” – говорит синевой, пеной и бегом волны. И тут же бросает: “Нет, нет!” Не под силу ему оставаться спокойным. “Море – имя мое”, – повторяет оно, ударяя по камню, и не может его убедить. Тогда семью языками зелеными семи зеленых собак, семи ягуаров зеленых, семи зеленых морей океан пробегает по камню, целует его, увлажняет и бьет себя в грудь, имя свое повторяя»[3].

И, довольный, замолчал.

– Что скажешь?

– Странно.

– «Странно». Какой ты, оказывается, строгий критик!

– Нет, дон Пабло. Странно – это не про стихотворение. Странно – это про меня, про то, как я чувствовал себя, когда вы его читали.

– Теперь попробуй объясниться, дорогой Марио, ибо я не могу провести целое утро за нашей увлекательной беседой.

– Как бы вам сказать… Когда вы читали стихотворение, слова будто бы ходили из стороны в сторону.

– Прямо как море!

– Точно, они волновались, как море.

– Это