Почтальон Неруды - Антонио Скармета

– А чувствовал я себя странно, потому как от такого волнения меня укачало.

– Укачало?

– Да, укачало! Меня вздымало, словно корабль на ваших словах.

Веки поэта медленно разомкнулись.

– «Вздымало, словно корабль на словах».

– Именно!

– Знаешь ли ты, Марио, что ты только что сделал?

– Что?

– Сочинил метафору.

– Это не в счет, она сама собой получилась, случайно.

– Неслучайных образов не бывает, друг мой.

Марио прижал руку к сердцу, желая замедлить его бешеный трепет, поднимавшийся до самого горла и так и порывавшийся заполнить собой все пространство. Затем остановился, вытянул палец перед носом своего почтенного клиента и сказал:

– Думаете, что все вокруг – буквально все – ветер, моря, деревья, горы, огонь, животные, дома, пустыни, дожди…

– … теперь можешь сказать «этцетера».

– … и все этцетеры! Думаете, что все вокруг – это метафора чего-то?

Неруда открыл было рот, и его крепкий подбородок, казалось, задвигался отдельно от лица.

– Я только что ляпнул глупость, да, дон Пабло?

– Нет, друг мой, вовсе нет.

– Просто вы в лице изменились.

– Нет-нет, я задумался, только и всего.

Будто бы развеяв резким движением руки невидимый дым, он подтянул спадающие брюки, ткнул указательным пальцем Марио в грудь и произнес:

– Послушай, Марио, давай договоримся так. Сейчас я пойду на кухню, приготовлю себе душеспасительный омлет, за которым поразмыслю над твоим вопросом, и завтра отвечу на него.

– Правда, дон Пабло?

– Правда, молодой человек, правда. До завтра.

Подойдя к калитке, он остановился, прислонился к раме и медленно скрестил руки.

– Почему вы не заходите? – крикнул ему Марио.

– Ну уж нет. На этот раз я дождусь, когда ты уедешь.

Марио отвел велосипед от фонаря, весело ударил в звонок и с широкой улыбкой, достигшей поэта и охватившей окрестность, произнес:

– До свидания, дон Пабло.

– До свидания, друг мой.

Почтальон Марио Хименес воспринял слова поэта буквально и поехал домой вдоль берега, вглядываясь в движение океана. Несмотря на вздымавшиеся волны, ясный полдень, прибрежный песок и легкий бриз, ни одной метафоры у него так и не родилось. Красноречие вод отзывалось в нем молчанием. Тишиной настолько разительной, что по сравнению с ней даже скалы казались разговорчивей.

Утомленный недоброжелательностью природы Марио решил отправиться в закусочную – найти утешение в бутылке вина и, если вдруг там окажется какой-нибудь зевака, подначить его на партию в кикер. За неимением в поселке стадиона юные рыбаки удовлетворяли свое влечение к спорту, согнувшись над игровыми столиками.

Издалека доносился грохот металла под музыку, вырывавшуюся из аппарата Wurlitzer, в очередной раз царапавшего дорожку пластинки «Столько любви»: в столице популярность группы Los Ramblers сошла на нет еще лет десять назад, однако в небольшом поселке они по-прежнему были в моде. Предчувствуя, что и без того нахлынувшая на него тоска усугубится скукой обыденщины, Марио вошел в заведение с намерением превратить чаевые Неруды в вино, как вдруг его охватил дурман, не сопоставимый ни с одной бражкой, выпитой за его недолгую жизнь: над заржавелыми синими фигурками стояла девушка невиданной красоты, какой он не встречал никогда: ни в актрисах, ни в служащих кинозала, ни в парикмахершах, ни в студентках, ни в туристках, ни в продавщицах пластинок. Хотя его влечение к девушкам почти равнялось его застенчивости – обстоятельство, повергавшее его в отчаяние, – на этот раз он с неосознаваемой дерзостью все же приблизился к футбольному столику. Он встал позади красного вратаря и, не сводя с мяча горящих глаз, с очаровательной тщетностью попытался скрыть свою заинтересованность, а когда в воротах металлическим звоном раздался забитый гол, изобразил самую соблазнительную улыбку, на какую только был способен, и посмотрел на девушку. Та на подобную любезность ответила приказным жестом, велев ему занять место в нападении команды-соперника. Марио даже не видел подругу, с которой играла девушка, и заметил ее, лишь задев бедром и тем самым вытеснив к линии обороны. Столь бешеное сердцебиение за всю жизнь он испытывал всего несколько раз. Сердце качало кровь с такой силой, что он поднес руку к груди, желая его унять. Тогда девушка ударила белым мячом о бортик стола, перевела его в центральную часть поля, некогда обозначенную окружностью, выцветшей, однако, за десятилетия, но, едва Марио взялся за рукоятки, намереваясь впечатлить ее своей ловкостью, как она подхватила мяч и вставила его меж зубов, жемчужным блеском озаривших скромный зал. Затем, одетая в белую блузку на два размера меньше, чем того требовал ее выдающийся бюст, подалась вперед, недвусмысленно приглашая Марио вынуть мяч у нее изо рта. Уничтоженный и завороженный, он нерешительно поднял правую руку; когда его пальцы чуть было не коснулись мяча, девушка отпрянула, и от ее ироничной улыбки рука его неподвижно повисла в воздухе, словно во время нелепого тоста – без бокала и шампанского – за любовь, которой никогда не суждено было сбыться. После чего покачивающейся походкой она направилась к стойке, и ноги ее, казалось, танцевали, вторя музыке витиеватей той, что исполняли Los Ramblers. Марио и без зеркала знал наверняка: на раскрасневшемся лице его проступила испарина. Подруга тем временем заняла освободившееся место и яростным ударом мяча о бортик вернула его в чувство. Марио перевел печальный взгляд с мяча на новую соперницу и, хотя несколько раньше и обнаружил себя перед лицом Тихого океана неспособным к сравнениям и метафорам, гневно подумал, что игра с этой бледной простячкой будет: а) нудней, чем танец с собственной сестрой; б) скучней, чем воскресенье без футбола и в) столь же увлекательной, как гонка улиток.

Даже не кивнув ей на прощанье, Марио вслед за своей ненаглядной направился к стойке, опустился на стул, словно в кресло в кинозале, и в течение долгих минут с восторгом наблюдал, как та, обдавая дыханием грубые бокалы, натирала их до блеска полотенцем, вышитым колокольчиками.

Телеграфист Косме беспрекословно следовал двум принципам: оставаться верным социализму – в пользу которого он разглагольствовал перед своими подчиненными, что, впрочем, было излишне, поскольку они и без того разделяли его взгляды и даже слыли активистами, – и никогда не снимать в почтовом отделении фуражку. Он прощал Марио спутанную шевелюру, по-пролетарски перевыполнявшую норму длины под Beatles, джинсы, забрызганные велосипедным маслом с цепи, выцветшую куртку рабочего, привычку изучать мизинцем содержание носа; но стоило тому появиться без головного убора, как у него в жилах тут же вскипала кровь. Потому, когда Марио с печальным видом и бесстрастным «Доброе утро» направился к столу для сортировки корреспонденции, дон