Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

«вельтмайстер» — чудесный немецкий электроорган — под прямым углом к роялю. Попробовал педаль громкости. Взял аккорд. В люстрах задребезжали хрусталики. Гречихин поднял крышку рояля и пододвинул «журавль» микрофонной стойки. Крикнул Сереге, чтобы тот покрутил ручку усилителя. Леха Ставицкий отошел к противоположной стене.

— Леха, рояль слышно?

Аккорд в нижних октавах. Пассаж тридцать вторыми. Снова задребезжали хрусталики.

— Слышно! Кайфово!

Второй микрофон Николай поставил так, чтобы можно было играть на рояле и петь одновременно. Гречихина колотило. Он нервничал…

Когда прошел час, из стеклянной двери, быстро семеня короткими ножками, появился глянцевый носач. Он испуганно вращал глазами.

— Все! Кончилось! Идут! Минут через двадцать нужно начать!

Он наклонился над роялем и протянул Гречихину конверт, на котором было ярко отпечатано «8» и слово «марта». В руках конверт хрустел обворожительно. В конверте чувствовались явные деньги.

— Сто рублей. Как и договаривались. Прошу постараться. Пришли сегодня многие послушать ваш оркестр, ансамбль… — Последнее слово он произнес без мягкого знака, и получилось «ансамбл».

— Маэстро!

Носач увидел появившегося в дверях седенького старичка во фраке, белой манишке, белой же бабочке, но старичка бодрого еще, несмотря на склеротические жилки и дряблый подбородок.

Носач бросился к старичку и, поддерживая его за руку, увлек за столик.

— Маэстро! — слышалось из-за столика. — Вы говорили сегодня блестяще, замечательно… эти конкистадоры… Мария Павловна… буффонада… Маэстро!

Опыт у Гречихина уже имелся достаточный. Он знал, что раскачать можно любую аудиторию. Почти любую. Можно морщиться и вспоминать мощного Баха, прозрачного Вивальди и Перголези, но ритм есть ритм. От ста пятидесяти ватт тоже никуда не денешься. Если гитарист, форсируя звук, берет высокую ноту и подтягивает пальцем струну, а «вельтмайстер» поет нечеловеческим голосом, то пробирает до костей.

Однако Гречихин решил победить вчистую. Одним мастерством своим. «Сперва следует играть вкрадчиво. Пусть их затянет. Пусть они переговариваются между собой и звенят фужерами. Вон их сколько за столиками, сколько прохаживается между зеркал. Куда они от меня денутся?..»

— Раз-два, раз-два-три-четыре, — дал счет Николай и стал играть на рояле быстрый блюз в тональности «фа».

Насколько обуревало честолюбие Николая, настолько плевал на все Серега Плугов. На него и без того молились архитектрисы и кто только мог. Сереге жизнь нравилась без мудрствований: он ведь гениально играл на басе.

Если говорить про Орехова, то Орехов дал клятву не подводить Гречихина, и теперь руки его, вооруженные палочками, бегали по барабанам и тарелкам. Бухал тактовый, звякал «чарльстон».

Причмокивала гитара у Лехи Ставицкого, сладко рычала, бормотала сдержанно. Леха разглядывал зал, где сидели за столиками или прохаживались примы и кордебалет. Лауреаты выпячивали грудь. Вместе с примами полноватые тенора пили шампанское, заедая конфетами. Багровели баритоны и басы, набрасывались на осетрину. Сколько лысин, шевелюр, бакенбардов, усов, париков и шиньонов можно было узнать в этом историческом фойе, спланированном бог весть сколько лет назад.

Маэстро продолжал сидеть рядом с глянцевым носачом, а когда Гречихин закончил быстрый блюз, Леха услышал, как склеротический старичок неожиданным басом, бодрым и густым, как горный мед, обратился к буфетчице:

— Бутылочку «абрау», мила-ая!

Когда шампанское принесли, маэстро ловкими пальцами сорвал фольгу и выстрелил пробкой. Шампанское низверглось на скатерть, за соседними столиками засмеялись, захлопали. Маэстро взял у буфетчицы поднос и направился к оркестру, прихватив шампанское и фужеры.

— Па-азвольте вам от руководства театра, — обратился он к опешившему Гречихину.

Маэстро поставил под нос на «вельтмайстер», подмигнул Николаю и удалился.

— Не снобы… за Марию Павловну… — слышалось из-за столиков. — А вот и Абрау Иванович пришел… Ах, простите… Абрам Иванович, а не Абрау…

— Налетайте, мужики! — обрадовался Серега при виде шампанского.

— Что? Что такое? — отрываясь взглядом от барабанчиков, спросил Орехов.

Так как Орехов и Леха Ставицкий замешкались, то им шампанского не хватило. Конечно же! Серега поделился с архитектрисами.

— Сережа… Сереженька… Сергунек… Серж… Серый… Серега… — смеялись архитектрисы.

А Гречихин думал, как на подношение реагировать. Можно обидеться, обрадоваться, остаться безразличным. Как? Какой-то смысл в этом есть? Какой? Может, над ними смеются? А если смеются, то… что?

Николай встал из-за «вельтмайстера» и вывернул в усилителе ручку громкости почти до конца.

— Да ты офонарел! Мы их сейчас по стенам размажем, — ужаснулся Серега.

— На всякий улучай. Кто их знает, что это шампанское означает.

— Пускай еще несут.

— Мы сюда зачем приехали?

Гречихин жаждал боя, а не шампанского. Он не хотел все превратить в хохму, потому и вывернул ручку усилителя… Не получил он в детстве музыкального образования. Дар его тогда не обозначился. Другие мальчики и девочки, которых воротило от гамм и сольфеджио, ходили с нотными тетрадями… Слишком длинная история — про то, как он обучался игре… А теперь случилось, он вторгся в мир профессионалов: он посмел, имел основания к тому. Но никто, кажется, не воспринимает их — его! — всерьез…

4

Пускай Орехов держит ритм, а на Серегу Плугова все молятся. Обратим более пристальное внимание на Гречихина, а в особенности на Леху Ставицкого. Ведь именно на них посматривают и их обсуждают за дальним столиком две девушки, две молодые женщины — чуть декольтированные, чуть узнавшие жизнь, две подружки. Одна — светловолосая, с лицом, можно сказать, стремительным, с голубыми глазами — большими и светлыми; на шее возле мочки уха, украшенной агатом, темнела родинка величиной с двухкопеечную монету. У подружки светловолосой, наоборот, лицо южнорусское, кость покрепче, чувствуется будущая стать и неторопливость. Глядя на нее, вспоминались украинская ночь, теплые хлеба, рушники и лисняки… Обе стройные, высокие и возвышенные. Одна — восходящая звезда, удивительная грация балета, само изящество. Другая — познавшая тайны древней культуры, приручившая старинный инструмент — арфу, сладкопевную арфу, прозрачный ручей музыки которой словно пифийский оракул…

— Какие, однако, странные. И у каждого усы как коромысло, — говорила та, что напоминала южную ночь.

— Зачем же так! Тот, который пианист, он чем-то прекрасен, Катя. Его лицо одухотворенно. Чувствуется, что в нем бродит гений, — спорила с ней светловолосая.

— Ты меня не так поняла, Лизавета. Разве я утверждаю, будто этот парень с гитарой не вызывает во мне симпатий! Он вполне музыкален…

— Все-таки я не понимаю такой музыки.

— Все это мода…

— Но о ней теперь столько говорят.

— Не стоит, Лиза. Мода! Пройдет и забудется.

— Но почему меня взволновало лицо пианиста? Оно мне кажется одухотворенным! Какая-то в нем тайна.

— Совершенно с тобой согласна. Мне тоже нравится гитарист…

А Леха Ставицкий в это время подмигивал Гречихину:

— Какие девчонки! — говорил. — Вон за тем столиком. Нам бы таких.

— Где? — машинально спросил Гречихин.

— Да вон…

Николай дал счет, и следующую композицию они врезали на все триста ватт. За столиками приуныли. Маэстро и