Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

носач молча вцепились в фужеры. Никто больше не ходил по залу, все ждали худшего. Но Гречихин играл как бог, и этого нельзя было не заметить. Он сыграл собственную песню и сам спел в микрофон: «Грязь, осенняя пора-а! Что-о ни делаешь — все зря-а!» Ну и так далее в таком же приблизительно духе.

Потом они сыграли чуть тише, но все равно громкости хватало. Николай выделывал с клавишами, чего никогда не выделывал. Он то на рояле играл, то на «вельтмайстере». То одновременно и на том, и на другом инструменте…

В перерыве между композициями он слышал, как маэстро, оглохший от полученной только что контузии, кричал носачу:

— Glissando тимпанов!.. Мария Павловна… Sunt terra… Плешь чертова!

Через сорок пять минут Гречихин объявил перерыв, и Леха Ставицкий потащил его знакомиться с девчонками. Николаю было не до девчонок, — ведь он пришел сюда самоутвердиться перед музыкантами, а не в качестве ловеласа, — но Леха все равно потащил его, и через несколько минут, воспользовавшись каким-то предлогом, уже сидел в кресле за тем самым столиком, и Гречихин сидел вместе с ними.

Ставицкий кричал буфетчице: «Пирожные! Подайте конфет и мармеладу!» Он хвастался перед темноволосой Катериной тем, что приобрел комплект гладких струн «Атлантик»…

— Почему вы так громко играете? — спросили Николая.

— Что? — Гречихин посмотрел на Леху, а также на Лизу и Катерину. — Видите ли, — сказал Гречихин, осознавая в тот момент, что боя не получилось, что, скорее, дело идет к братанию, поскольку тенора с примами жуют конфеты, басы и баритоны счастливо багровеют от коньяка, маэстро несет шампанское и аплодирует, а девчонки довольны. — Дело в том… — сказал Гречихин, — понимаете, громкость лишает музыку нюансов. Она становится однозначной, воспринимается всеми однозначно. Одинаково! Она объединяет!..

— А мне показалось… Не обижайтесь. Мне показалось, что это какофония. Только не обижайтесь! И слова неловкие, — сказала Лиза.

Загрустил Гречихин.

— Наверное, — сказал он. — Но это наша музыка. Мы ее сами придумали. И это наши слова.

— Даже если вспомнить историю музыки, то мы не вспомним ничего подобного, — сказала Катерина. — Даже если говорить о Ренессансе…

— Вот именно, — сказала Лиза. — Ни в кватроченто, ни в чинквеченто…

Гречихин слушал разглагольствования девушек и думал, что его они не за того приняли. Это они могут Лехе говорить, Сереге говорить. А он не с неба свалился к ним в Оперный. Не зря он в университете учился и последние годы извел себя клавишами. Чего они ему про Возрождение вкручивают!

— А Джиовани Барда! — сказал Гречихин, ополовинил фужер с лимонадом и довольно отметил, как удивились его словам девушки, как пытается услышать, о чем идет речь, маэстро — бледный старичок, контуженный рок-музыкой.

— Ну, это слишком слабая аллегория, — ответила неуверенно Катерина. — Попытка упростить. Нельзя брать на себя такую смелость и сравнивать. Ведь это святая для музыки эпоха.

— Может быть… Конечно… Да-да-да… Истинно так, — ответил Гречихин и сдержался, не стал спорить. Главного он добился. Теперь его не станут считать простачком. Читал он про Возрождение не меньше их. Может, и больше. Может, в десять раз больше. Помнит он про венецианского князя Венозы. Как его? Карло Джезуальдо! Этот модальный экстремист, мадригалист, предтеча симфонии и убийца своей неверной жены! А эти контрапунктисты Бартоломео Рамиса. Ну, как они набросились на группу Джиовани Барда, тогда графа Вернийского. Потому что «бардисты» выступили против многоголосности. Для них главное. — мелодия и поэзия. А композитор Галилей — известный «бардист»? Он пел сцену из дантова «Ада» под гитару. Боролись они между собой. А движение только в борьбе. Тогда и Ренессанс в музыке устремился вперед!

Но Гречихин хвастаться своими познаниями не стал. Он многозначительно молчал, довольный, что озадачил собеседников. «Вы меня за другого приняли, — думал Николай. — Вы, а не я». Он разглядывал приятные лица девушек, и они его разглядывали, и Ставицкого.

— Да он шикарный парень! — вкручивал мозги девчонкам Леха. — Что он скажет, то мы и делаем. Он должен вам понравиться. Просто вы обязаны его полюбить. Кстати, я тоже не сказал бы, что того… Я студент, сын своих родителей и своего времени, человек разных интересов и широких взглядов. Аболиционист! — вспомнил редкое слово Ставицкий. Он прочел его в одной из книжек, которую брал у Гречихина. — Так что давайте считать, будто официальная часть нашего знакомства позади, а впереди широкие перспективы и возможность дружить. Кстати, — обратился он персонально к Катерине, — как вы относитесь к дружбе? Дружба! Этот вопрос меня мучает с первого класса.

— А сейчас вы в каком? — спросила Катя.

— Сейчас? В третьем… На третьем курсе.

Лиза повертела в руках фужер, поставила его на скатерть. Рядом в зеркале ее двойник сделал то же. Она откинулась в кресле и спросила Гречихина:

— И кто-же из вас Джиовани Барда?

— В том-то и дело. Не знаю кто.

5

Еще как старался, надеялся. Думал громкостью пронять. Да поздно. Долго собирался, высиживал за столиком, намекал насчет своей учености Гречихин. Теперь играй не играй, толку не будет.

Тенора обнимались с басами, целовались, прощали обиды. Их жены смеялись громкими ртами. Кордебалет растанцевался на общественных началах. К Лизе и Катерине подсели щекастые верзилы в широченных галстуках. Гречихин почувствовал вдруг обиду. Словно ткнули подло кулаком в живот, а не ожидал. Перехватило обидой дыхание. Явилось удивление задрапированное:

«Кто они мне? Обычные девицы. Лиза симпатичней Катерины. Ренессансом кичатся. Пьют кофе глоточками. Набор слов и жестов. Хороший тон. А более того?»

«Канделябр» упражнялся в квадрате который раз. Ставицкий разошелся после знакомства, наяривал на гитаре, ловко массировал гриф и нравился, как умел.

«А более того? — думал Гречихин, тюкая аккордами на «вельтмайстере». — Более того есть что? Или нет?.. Соль-соль-соль-фа-а-а!.. А что должно быть более того?.. До-о-о!.. Более чего? Сам-то я более чего-нибудь? Может, гораздо менее! Может, по пояс тому! Чему? Тоже сплошь слова и жесты… Вот играю рок-н-ролл, грохочу посреди барокко. Жесты!.. Жесты — фа-фа-до-о-о! Дурь в башке — нет прозрачности. Холодной прозрачности. В первых числах октября. Когда в Павловском листопад! Более. Менее, «Нет места в мире мне средь рыжих муравьев, я коконом мучным с рождения одет…» Кто галстуки придумал? Наверное, Галстук. Макинтош придумал Макинтош. Манжеты придумал Манжет. Лацканы — Лацкан. Трусы — Трус. А Галстуки? Галстук был турком, пил кофе по-турецки, разгуливал в феске небритый. А что Бетховен придумал? «Лунную». А Моцарт? Сальери. А я что? «Нет места в мире мне средь рыжих муравьев…» Нет прозрачности! Нет павловского листопада!.. Черт! Куда, куда я заехал, куда залепил! Не в ту ступень залепил! Вторую ступень прохлопал… Черт! На втором такте въеду