Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

в минор… Вон, Леха головой крутит. Думает, что он соврал. Орехов, знай, колотит, Серега наяривает… Вот она, вторая ступень! Маленькая ступенька! Не первая, не последняя. Вторая. Ступенечка надежды… А Серега-то наяривает. Сереге что? Великий Серега! Ни более того, ни менее. А Лиза-то с Галстуком разговаривает. Какой там турок! Викинг! Рюрик, Труворт, Синеус!.. А Серега-то, Серега! Точечный дом, небоскреб-билдинг. Кондотьер бронзовый. Донателло! Усы рыжие!.. Бот так, так! До-о-о! В третью ступень теперь. Я ли не Гречихин! Шестьдесят четвертым проскачу, тридцать вторыми, четверть держи! Держу, держу, синкопой, восьмушечки-восмушечки, затакт!.. Еще раз в квадрате! «Ешь ананасы, ешь маракасы, очередь в кассе, рябчиков жу-у-удо-о-о!!!» Без лажи теперь… К фигам Донателло… Вторая ступень… Лиза лучше, куда там!.. Педаль до упора… Регистр… Восьмушечки, вы мои миленькие. Как орешки — хрум-хрум-хрум… Восьмушечки меня любят, я люблю восьмушечки… Куда Орехов гонит! Это ему не рекорд! Медленней, медленней, медленно-до-о-о!.. Куда! Бам-бум-бум-бам!!!»

6

Гречихин сидел на подоконнике, а на пианино играли романс. Полная тетя пела красивым голосом про зимнюю ночь, и лошадей. Лошади были толстые, откормленные, все скакали вперед по заснеженной равнине наперегонки с луной. Романс заканчивался аплодисментами. «Мне бы хоть раз поколотили, как ей», — позавидовал Гречихин. Аккомпаниатор вынул пальцы из клавиатуры и подмигнул Гречихину. Одним глазом он все время щурился, им и подмигивал. На нем тоже висел галстук. «Все они тут в галстуках», — язвил мысленно Гречихин.

Аккомпаниатор подвинулся к Николаю вместе со стульчиком. Будто стульчик прирос к месту одному.

— Музыка! — воскликнул он.

— Я видел, как лошади скачут. Похоже, — сказал Николай.

— Не ерничайте, молодой человек. Как вас зовут?

— Николай!

— Никогда не надо ерничать, Коля. Эти пустые забавы не для вас. У вас талант. Я слышал. Я видел. Я знаю.

— У многих талант.

— Не у всех такой, как у вас. Вам бы подучиться. Окунуться в музыкальную среду. Меня зовут Георгий Ксенофонтович. Фамилия — Москалев.

«Ладно, что не Геродотович», — подумал Гречихин.

Георгий Ксенофонтович светился глазами. Губы у него были как два лезвия. Георгий Ксенофонтович гладил галстук. Он говорил, широко раскрывая рот.

— Коля, вы могли бы черт те что. Я слышал. Я знаю.

— А что вы мне предлагаете?

— …Но для этого нужно много трудиться. Работать и работать, и себя не жалеть. Ни в коем случае не жалеть себя!

— Я себя не жалею. Что-то вы мне предлагаете?

— …И когда пройдут годы лишений, затворничества… Я не боюсь этого слова! Не разменивайте себя на случайные эмоции. Ничего случайного! Станьте скопидомом! Складывайте, прячьте в маленький сундучок души! Вы должны попробовать, иначе потом окажется поздно. Станете требовать сочувствия у друзей — его не будет… Но — я возвращусь — если пройдут годы затворничества, то придет день, и вот эти стены, — Георгий Ксенофонтович выразительным жестом предложил Гречихину осмотреть стены фойе, — эти стены содрогнутся от оваций.

— Что вы мне предлагаете конкретно?

— Звоните. Звоните мне. Заходите ко мне запросто! В любой день. Утром, днем, вечером. Ночью, черт возьми. В любую погоду. Мы поговорим о вас, мы все организуем. Я тоже был молод. И вы тоже будете не молоды.

У Георгия Ксенофонтовича обнаружилась в руке визитная карточка.

«Георгий Ксенофонтович Москалев», — прочитал Гречихин на русском и английском языках. Телефон прочитал. Покрутил в руках. В карман спрятал.

— Спасибо, — сказал.

Сказал, не зная, зачем приходить, зачем звонить. Зачем приходить утром, днем, вечером, «ночью, черт побери». Приятно было. Кого-то заинтересовал, кто-то слушал, проникся.

— Спасибо, — сказал Гречихин. — Я позвоню через два дня или зайду.

Гречихин заметил, что Ставицкий опять вертится вокруг столика, где сидели Катерина и Лиза. Галстуки куда-то отвалили. Николай тоже хотел пойти к столику, пока поют романсы, но Галстуки снова появились, и он остался возле пианино.

Георгий Ксенофонтович погрузил пальцы в клавиатуру. Из нее он извлек звук. Тетя запела.

7

Через два дня Гречихин снова оказался на Невском. Он старательно убеждал себя, что должен купить какую-то книжку. Он прошелся по всем магазинам старых книг, где любители букинистической продукции шептались с продавщицами, и долго рылся в засаленных журналах, крутил в руках уцененные «Аналитики» Аристотеля, ковырялся в полке с тонкими, бережно нарезанными ломтиками поэтических книжек. Гречихин действительно выбрал что-то, заплатил мелочь в кассу. Аппарат затарахтел и отрыгнул чек.

Николай вышел на Невский, а Невский всегда красавец. Он красавец порочный — слишком уж красив и щедр. Именно так подумал Гречихин, прошел по примыкающей улочке, оказался возле Оперного. Будто случайно. Будто случайно старого приятеля встретил: «Ах, какая неожиданность! Вот так встреча. Ты как здесь?.. И я случайно. Тесен мир».

Помялся с минуту у дверей, по сторонам поглядел на холодный, прозрачный ноябрь, притаившийся в голых ветвях сквера, в преющих лоскутьях листьев, сваленных в круглую кучу на газоне, в недвижимой голубизне неба, шорохе шин, безветренном дне, заглавных буквах афиш, в пальто и шарфах, сменивших плащи. Гречихин помялся с минуту возле дверей Оперного и вошел туда.

Тихо в театре днем. «Может, сразу не искать Москалева? — думал Николай. — Кто его знает, кто он такой. Тогда праздник был, вот он демократию и развел. А сейчас ввалюсь фамильярно — испорчу все. Лучше — невзначай. Как бы прогуливался. Шел мимо — дай зайду! И зашел».

По ковровой дорожке Николай сделал несколько шагов. Остановился у первой двери. Дверь простая, без таблички. Ручка белая, пластмассовая. С трещиной. Понравилась дверь Гречихину. Он открыл ее.

За дверью находилась комната, похожая на кабинет. В кабинете — стол. Перед столом — стул. На сиденье из кожзаменителя отпечатались ягодицы недавнего посетителя. За столом сидел мужчина, с желтоватой лысиной в полчерепа. От дверей мужчина виден по пояс. Он словно произрастал из стола. Крупные плечи, торс и тонкие кисти рук. Розовые щеки побриты заподлицо.

— Входите, — сказал. — Садитесь.

Деваться некуда. Николай сделал как приказали. Он старался смотреть прямо в глаза хозяину кабинета. Глаза круглые, с большими зрачками. Лицо у мужчины моложавое, виски седые.

— Вы хотите работать? — спросил он.

Николай замялся, но выдержал взгляд. Попросту растерялся. Он пожалел, что галстуков не носит. Иначе б галстук гладил, было бы куда руки деть.

— Даже и не знаю, — ответил. — Я бы хотел…

— Учитесь?

— В университете. Исторический.

— Могу предложить место постановщика.

— Постановщика?

— А что вы думали! Оклад, правда, небольшой. Девяносто рублей. Но вы же не прима-балерина!

— Какая же я балерина.

— Сразу видно, что не балерина. Значит, постановщик…

— Мне посоветовал зайти Георгий Ксенофонтович.

— Кто?

— Георгий Ксенофонтович Москалев.

Мужчина заулыбался, провел рукой по лысине.

— Что вы мне голову морочите, молодой человек. Ай-ай-ай! Занятого человека отрывать, Если