Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Москалев вас рекомендует… Вот вам записочка. — Мужчина черкнул на бумажке несколько крючков. — Пройдете в театр. Он где-то там. Может, на сцене. Всего хорошего, товарищ постановщик.

Из кабинета Гречихин вышел ошарашенный. Не совсем понял — что же произошло? Какой из меня постановщик, думал. Чего такого я тут понаставлю. На пианино поиграть я могу, но ставить! Таинственный Георгий Ксенофонтович! А может, ради хохмы… Сперва стажером на подхвате. Получусь. Постановщик — звучит! Неужели не справлюсь? Почему — нет? Я ведь все схватываю на лету. Чем черт не шутит. Николай Гречихин — постановщик Оперного. «Успех молодого постановщика!» «Молодой постановщик делится планами на будущее!» «Смена поколении в Оперном!» «На днях в Оперном состоится премьера!» «Анонс! Анонс!..»

По коридору, шатаясь от тяжести, шел человек с дорийской колонной. Он перехватил ее за талию, словно борец. Видны только ноги в разбитых ботинках и руки. На руках вены — голубые веревочки.

Гречихин смотрел с любопытством. Вот повседневное таинство. Кулуары. Гречихин тоже таскал «вельтмайстер» сотни раз. Таскал и акустику, и усилители.

В сумраке коридора показалось огромное кресло с резной спинкой. Его нес юноша. Нес бережно. Тот, кто был с колонной, остановился, опустил ее на паркет. Подошел к колонне юноша, поставил кресло, сел. Из-за колонны юноше сказали:

— Театр начинается не с вешалки. Это уж слишком — с вешалки! Старик любил утрировать. Театр начинается с декораций. Я так думаю. С нас начинается. Забудем кресло или эту греческую радость, забудем фанерное море или еще что… Какой будет театр? Никакого театра не получится! Плохой театр будет!

Юноша бледнел от восхищения. В пристальных глазах огоньки. Гречихин с умилением смотрел на него, с умилением слушал речь, обращенную к юноше. Остановился, замер возле стены, чтобы не мешать.

Но вот появился и говоривший. Сделал шаг в сторону, встал на цыпочки. Заглянул в окно, что-то увидел там, сощурился. Это был Георгий Ксенофонтович.

— Молодой человек, — обратился он к сидящему в кресле. — Искусство требует труда. Оно требует в данное время вашего физического труда. Вы потрудитесь на его благо, и оно вам отплатит сторицей. Помните меня! Театр начинается не с вешалки! Он с нас начинается. Да-да! С нас! С постановщиков! Ибо! — Георгий Ксенофонтович гордо откинул голову, поправил синий халат, рукав которого был испачкан мелом. — Ибо какой бы стал театр без постановщиков сцены. Никакого театра б не получилось, Получился бы плохой театр!..

Георгий Ксенофонтович поплевал на ладони и снова обхватил колонну. Юноша встал, поднял кресло.

— Нут-ка! Оп-ля, Виктор! Молоток, Витя! Покандыбали, Витька! Нам еще таскать и таскать.

А Гречихину в тот момент показалось, что внутри него какой-то неведомый регулировщик открыл все кингстоны и кровь, разом изменив свой ток, хлынула к лицу, которое стало спелым, как яблоко «джонатан».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

8

Крепко ударили морозы. В одну ночь стала Нева, но снег не выпал. Деревья в садах, казалось, удивлялись такой зиме, — удивленно разводили руки ветвей. Кое-где еще виднелась трава, а по радио предупреждали о гололеде.

Лехе Ставицкому выступление в Оперном даром не прошло. Он встречался с арфисткой чуть ли не каждый день, и дела его в Политехническом, и так запутанные, запутались еще больше. Неотвратимо надвигалась сессия. На лекциях Леха рисовал в тетрадке Катины глаза, Гречихина уверял, что надоела ему эта мура — и Политехнический, и суета гитарная. В Оперном его знали теперь дирижеры, администраторы и даже пожарник.

Но Леха был парень компанейский. Первого декабря об позвонил Гречихину. Позвонил утром, поскольку Николай тоже свой исторический присутствием не больно-то жаловал. Пылились учебники и пособия. Курсовая работа о Кючук-Кайнарджийском мире лежала недописанная, оборвалась на самом интересном месте.

Гречихин несколько раз ходил в академию поиграть с Плуговыми.

Плуговы любили погрохотать от души, слабо переносили репетиции, полагаясь на дар божий. А у Николая вдруг пропало желание усмирять буйных братьев. Он сидел за «вельтмайстером» и безразлично слушал, как Серега измывается над натуральным ладом, а Володя норовит продырявить пластик барабанов.

Потом он и на репетиции перестал появляться. С утра упражнялся в стихосложении — кто, кроме него, напишет слова к песням? Потом мычал эти песни под клавиши. Бросал это дело. Начинал гонять гаммы. Гонял их часами. О чем только не размышлял над гаммами. Вспоминались Георгий Ксенофонтович и юноша в кресле, вспоминалась Лиза, которая по всем показателям явно превосходила Катерину, вспоминалось ее красивое лицо в окладе золотистых волос. Вспоминалась не поймешь почему, поскольку желания увидеть ее снова не возникало. Если и возникало, то все равно оно было не таким, какое описывают в подобных случаях — куда-то рваться, потеряв приличие, свистеть под окнами, лезть по водосточным трубам только для того, чтобы увидеть профиль за занавеской…

И первого декабря Гречихин мычал песни, гонял гаммы и вспоминал. После оставил это занятие, завалился в кресло с книжкой. Ноги забросил на подоконник.

По жесткому карнизу скакал воробей. Рядом нервно прохаживался голубь, стараясь спихнуть воробья грудью. Голубь страшно переживал, что воробей стащил у него крошку, что наверняка еще стащить захочет и стащит. А крошек — не лето — наперечет. Хватит ли?

Голубь страдал неврозом. А воробью было плевать. Он хоть и выглядел дурашливо, но ушлости ему занимать не приходилось.

Николай так и не успел прочитать ни строчки, как зазвенел, завозмущался телефон. Это Ставицкий жаждал поговорить.

— Николай, у меня для вашей светлости сюрприз, — сказал он.

— Тебе бы трепаться, — ответил Гречихин.

— Какое там трепаться! Подходи к… э-э… ну, к без пятнадцати семь и узнаешь. Желателен пиджак.

— Куда подходить и зачем?

— К Гостиному. А зачем — не скажу. Сюрприз.

Николай подумал — идти, не идти? Может, сходить? Изображу перед родителями активную студенческую жизнь.

— Ладно, приду.

— Вэри, вэри, кайфово! Договорились!

…Они встретились около семи.

Леха заявил сразу:

— В Оперный идем. Сегодня премьера. Катерина играет на арфе сложную партию. Ей в первый раз доверили!

Надо думать, что Николай проклинал театр за последнее время не один раз. Он чуть руками не замахал, отказываясь. Ставицкий хмыкнул неопределенно, засунул руки в карманы.

— Я в тебе, Коля, уважаю друга детства и музыканта, — произнес с удивлением. Такой реакции не ожидал Леха. Не знал он и никто на свете не знал о том, как Гречихин устраивался постановщиком, как Георгий Ксенофонтович, философствуя, тащил колонну. — Твой университет меня не волнует, — сказал Ставицкий. — Потому я думаю — ты варежку не разевай. Лиза — это балерина, а не какая-нибудь вертлявая джазменша. Просто я тебя не понимаю.

Гречихин ежился в легкой курточке на рыбьем меху. Мороз щипался и лез за шиворот.