Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

— На какие такие части ты разрываешься? — Леха удивился, потому что Гречихин любил разрываться на части. Сам об этом сто раз говорил. — Чего это ты сегодня словно укушенный?

Прохожие, деревенея от холода, спешили по тротуарам. Какая-то чудачка в валенках и грязноватом переднике торговала мороженым. Отдельные удивительные школьницы приобретали у нее заиндевевшие картонные стаканчики с пломбиром и шли дальше, размахивая портфелями.

— Я учусь на историка, — ответил Гречихин. — Это факт. Я играю с Плуговыми, хотя должен играть джаз. А играть с ними — это одни скандалы. Тоже факт. К тому же я патологический спорщик. Если мне еще ухаживать за балериной, я разорвусь — это точно.

Леха Ставицкий совсем не понимал Николая Гречихина, стоя вместе с ним возле метро. Ох уж эти неуловимые нюансы души. Есть замечательная девушка, есть классный парень. Почему бы им не встречаться? А там видно будет. На счет себя Леха уже почти решился. Недавно он познакомился с Катериниными папой и мамой. Похоже, Леха им понравился. Они люди ненавязчивые, тихие, немолодые. Папа пишет статьи в журналы, а мама — педиатр. На дочь, на арфистку свою, не надышатся, так что, кажется, Леха почти решился.

— Так мы идем или нет? — спросил он Гречихина.

— Да ну к бесу эти представления!

— Ясно. Значит, идем… Лиза сегодня танцует. Да очнись ты! Стоишь как водяная крыса!

Гречихин посмотрел пристально на Ставицкого.

— А как она стоит? — спросил угрюмо.

— Как, как! Стоит себе… Идем быстрее.

На Невском сумерки. А сумерки на Невском — это желтый, голубой, шумный гвинейский полдень во время пламенного праздника. Правда, Гречихин и Ставицкий на это не обратили внимания. Просто они прошли в театр. Гречихин тащился понуро. Лехе улыбались администраторы, электрики, лауреаты. Снова сверкали люстры, зеркала, паркет. В буфете Лехе улыбались буфетчицы.

Леха освоился до такой степени, что имел право пройти в ложу, утонуть в кресле, оценивать небрежно публику и, посмеиваться над Гречихиным. Они как бы поменялись ролями. Сложно сказать, как выглядит водяная крыса, но Гречихин представлял собой жалкое зрелище.

«За чьи идеалы воюю? — думал он. — Так ли начинается жизнь? Не в тупике ли она в самом начале? Пожалуй… Вот счастливый Леха рядом — простой честный парень, а у меня только выверты. Вот на сцене происходит сказочное действо: убегает занавес, завитые мужчины с мощными бедрами вьются вокруг фарфоровых девушек, и среди них та, которая, это если не врать себе самому… Проще соврать. Страшно разбудить себя, поскольку всегда смеялся над потерявшими координацию друзьями — влюбляющимися, страдающими и, главное, теряющими оттого главное в жизни — цель. Ведь только цель определяет жизнь мужчины. Без цели он — ничто, тряпка, пустое место».

Чувствуется, что Гречихин по утрам упражняется в ямбах и амфибрахиях, что наслышан о цезурах и клаузулах.

Кто рассудит Гречихина? Жизнь ли? Случай ли? И так он смотрит на сцену, и по-другому. И думает, думает: «Может, должно все быть, как у этого мощного дяди, который красиво разводит руками, оттягивает носок и скачет на виду у публики в желтом трико. Уверенными жестами он отгоняет силы тьмы и несчастий от фарфоровой девушки в венке из белых лилий. Как страдала она без него! Как искушали ее темные силы. Но вот пришел он, сильный мужчина с ясным лицом, проскакал вокруг нечисти, и девушка спасена, и не увянут лилии, и счастливы оба…»

В антракте Леха бегал за кулисы к арфистке, а Гречихин шатался в фойе возле буфета. Он приобрел себе газированной воды и конфету в шуршащей обертке. Он все время одергивал пиджак, ему казалось, что галстук душит, а запонки неприлично сверкают на манжетах поддельными камнями. «Вот как, оказывается, — думал Гречихин, прохаживаясь вдоль зеркал и удивляясь своему унылому лицу. — Одурел окончательно с этими Плуговыми. Лапоть! С балериной поговорить по-человечески не могу».

После антракта на сцене снова происходило действо, а Леха подтрунивал над Гречихиным. Снова силы тьмы уступили, и снова понял Николай, что он в тупике, а жизнь только начинается, но поди в ней разберись.

Именно в тот момент, когда добро начало торжествовать, Леха наклонился к Гречихину, улыбаясь так, как просто не может, не должен улыбаться порядочный человек в присутствии взгрустнувшего друга.

— Слышь, — сказал. — Я тебе сообщу по секрету, но только ты пока никому не говори.

— Зачем ты мне скажешь? Чтобы я мучился чужими секретами?

— Все равно… Она не отказалась.

— Кто?

— Катерина.

— От чего не отказалась?

— Да ты что? От руки моей не отказалась!

Николай посмотрел на руки Ставицкого. «Для музыканта, — подумал, — могли бы и поизящнее быть. Чего она в его руках нашла?»

9

По улочкам носился ветер — мимо роскошных ансамблей города, обгоняя желтоглазые троллейбусы. Он тащил по небу бледные облака, которые обволакивали предновогоднюю игрушку луны и звезды.

— После выступления очень устаешь, — сказала Лиза популярному музыканту Николаю Гречихину, когда они, пройдя по Садовой, свернули в переулок.

Впереди весело щебетала арфистка и похохатывал Леха.

— Верно, — и согласился Николай и удивился, как это у него просто получилось — согласиться.

А она ему:

— Даже это не назовешь усталостью, — сказала, идя рядом в изящной шубе, изящных же сапожках и вязаной шапочке. — Это и усталость, и блаженство одновременно, и удовлетворение собой.

Тогда он ей:

— Верно, — сказал. — Не назовешь усталостью. Со мной такое часто бывает.

— Наверное, такое со всяким случается, Дело не в том, каким искусством ты занят.

— Верно. Дело не в искусстве.

«Чего это я заладил? — подумал Николай, сердясь на себя. — Слов, что ли, других нет? Еще подумает, что я увалень какой-нибудь, охламон». Но чем больше он думал о том, чем бы поразить Лизу, тем меньше приходило на ум, а точнее — совсем не приходило. Он так и шел, односложно соглашаясь со всем, что бы ему ни сказали. Чем, по каким статьям Лиза превосходит Катерину, тоже было неясно. Сомнений не возникало — превосходит. Но чем? Это раздражало, поскольку Гречихин любил ясность. Может, он и мучился больше других, потому что до всего допытывался. «Не спорю хоть, как ненормальный», — тем и утешал себя.

Они еще долго шли по холодным бесснежным улицам.

— Мир из движений соткан, — говорила Лиза. — Движения способствуют рождению мысли. Может, не все ладно в мире оттого, что человек не умеет правильно двигаться. А танец — это самое лучшее движение. В танце человек добр, а если и зол, то только на то, что не может танцевать, и зло его становится злее…

— Верно, — говорил Гречихин.

Танцевать он не умел совершенно.

Они