Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

прошли по Садовой до площади Мира, свернули в переулок, прошли мимо доходных домов поздней постройки. Потом Лиза показала на тяжелое здание с несимметричными окнами и узкими балконами через этаж.

— Мой дом, — сказала.

«Верно», — хотел сказать Гречихин, но не сказал, осекся.

Дом приближался стремительно. Они замедлили шаг, но все равно он почти бежал им навстречу. Вот и широкие двери, две ступеньки возле дверей.

— Ну, — Лиза улыбнулась решительно. — Теперь я дома.

Тогда ей Гречихин:

— Дом замечательный, — сказал, собираясь с духом.

Не такой уж он был увалень. Вообще-то он нравился девушкам и знал это.

— Верно. Дом неплохой. Мама, пожалуй, из театра пришла уже. Она в Драматическом гример.

— Замечательная мама.

— Верно. Откуда ты знаешь?

Тут случай и подвернулся. Иногда находило на Гречихина — только держись. Комплименты, бывало, из него так и сыплются.

— По дочери определил, — сказал.

Лиза засмеялась, словно засмеялась девочка, которой новую ленту подарили.

— Откуда вдруг такое красноречие?

— Не такой уж я увалень, — прихвастнул Гречихин и приосанился. — Просто настроение последнее время… Да и зима дурацкая. Хоть бы снег выпал.

— Хорошо бы.

«Все-таки женщины незатейливы, — думал перевоплотившийся Гречихин. — Мучаешься, пытаешься привлечь внимание своими душевными терзаниями, сложностью своей натуры. Но оказывается, выдай шуточку, сваргань комплиментишко… Успех полный!»

Пока Николай рассуждал, разговор погас. Гречихин молчал, молчала Лиза. Они стояли молча, молча улыбались. Ветер басил в переулке. Прохожие испарились.

Гречихин опять растерялся. Завертелись в голове посторонние мысли. Они вертелись и вертелись, сшибая все на своем пути. Николай не гнал их. Оказалось, что там себе шуточка, не сработала, нужно говорить еще что-то: остроумное, непринужденное. Беседу вести, как партнершу в вальсе. А Гречихин танцевал плоховато, в вальсе вообще не ориентировался. Но рядом стояла балерина, которую он вызвался проводить. Какой уж тут вальс! Тут совсем не вальс. Стоит рядом, а смотреть невыносимо на матовое лицо, на выбившуюся прядь, на чуть приоткрытые, влажные губы…

— Холодно, — сказала Лиза. — Так холодно. Не замерз?

«Ага, — подумал Гречихин беспомощно. — Не могу же я выглядеть дураком. Если провожать вызвался, то как-то себя проявить должен. Кто-то мне говорил — лучше всего себя зарекомендовать грубым гунном. Правда, у меня все как-то по-другому складывалось раньше. Но может быть, все-таки гунном?..»

— Холодно?! — воскликнул Гречихин. — Знаешь, как надо греться?

— Как?

Тут бы Гречихину и заключить балерину в первое объятие. Он так и собирался сделать, но вместо этого закричал:

— Надо двигаться! Прыгать, бегать!

Николай стал подпрыгивать на месте. Он радостно гримасничал, а Лиза смотрела снисходительно. Гречихин скакал самозабвенно, доскакался до того, что поскользнулся, грохнулся на одно место, которое хотя и называется мягким, но и его ушибить можно…

Лиза старалась не смеяться, но не смеяться было невозможно. Но все же ей удалось погасить прилив хохота и сочувственно поинтересоваться — как, мол, Коля приземлился-ударился? Ведь снега нет, а асфальт жесткий.

Николай же чуть не рехнулся от стыда. Отступать было некуда. Если гунном — так грубым. Неуклюжим. Ярым.

Он вскочил, подхватил Лизу за локти и приподнял. Она была легкая — легче шубы. Она вскрикнула от неожиданности. Гречихин снова поскользнулся. Может, и специально поскользнулся. Они упали вместе — Гречихин и балерина. Мгновение лежали не двигаясь. Тогда Николай и сподобился чмокнуть балерину в губы. Получилось это неожиданно. Возможно, только для него неожиданно, возможно, что это лишь фантазия. Но если б Гречихин любил соврать, то и тогда б не заявил на все сто, будто поцелуй оказался взаимный. А Николай, по возможности, старался жить без вранья.

Нос щекотала пахнущая весной, чужая прядь волос. Николай до боли чувствовал, насколько она чужая. «Всегда только так, — промелькнула мысль. — Сперва спровоцируют, а после чувствуешь себя дураком. Расхлебывай теперь».

Они поднялись, и тогда Гречихин:

— М-да, — пробубнил. — Играю не в той тональности.

Она встревоженно:

— О чем ты? — спросила.

— Да вот говорю — мое соло, а я сорвал его.

Еще более встревоженно и серьезно:

— «…вы хотите приписать себе знание моих клапанов», — сказала.

Образовалась пауза. Прозвучала долгая пауза, заполненная ветром. Луной. Холодом.

— И что теперь? — спросила.

Она глядела по-прежнему настороженно.

«Откуда у нее такие серьезные глаза? — подумал Гречихин. — Что за человек я? Ничего не выходит».

— Теперь домой пойду, — сказал.

— Конечно! Да-да. Поздно… Холодно.

Между словами снова пауза с ветром.

А что дальше? Ну, что-то… Пошел Гречихин.

10

Молодость родителей Николая досталась войне. Зрелые годы были заполнены до предела — учились, затягивая потуже пояс, работали, воспитывали… Старость еще не пришла, но уже слышались ее шаги. Сын вырос способный, современный, а значит — строптивый. До некоторых пор все гладко шло: сын учился и теперь учится — университет! — на пианино умеет играть. Правда, мелодии не совсем привычные…

Но в последнее время начались сбои. Какая-то шестеренка в механизме отношений сломалась. Перестали друг друга понимать. Отец стал выискивать в прессе статьи о молодежи, находил. Ничего они не объясняли. Мать вздыхала и печалилась.

— Что за ужасная музыка! — сказал отец, когда Николай лопал на кухне картошку прямо со сковородки.

— Она не ужасная, — ответил. — Ты не понимаешь ее.

— Не понимаю! Всегда понимал, а теперь не понимаю. Я когда-то на скрипке играл и понимал все.

— Скрипка годится для утильсырья.

— Что ты произносишь? В нашей семье всегда играли на скрипке. У тебя нет ничего святого! И у таких, как ты!

— Да почему же нет? — возмутился Николай. — Мы создадим свою музыку.

— Нет у вас ничего своего! Что у вас свое? Мы прошли войну!

— В этом ты прав. Но я не виноват, что твой сын, а не брат.

— Что он говорит такое?!

Мать только вздыхала. Мыла чашки.

Николай ушел в комнату и включил магнитофон. Тихо-тихо в динамиках ликовали валторны. Это была не та музыка, о которой отец говорил. Это была любимая музыка Николая. Он слушал валторны и вспоминал фотографию. Свою фотографию в шестилетнем возрасте. Мальчик в панамке возле Ростральной колонны. Еще он вспоминал, какие чужие у Лизы волосы — наичужайшие! Тон у отца тоже чужой, когда говорит так. Разве ему трудно говорить по-другому? Подойти, как раньше потрепать за плечи и сказать шутливо: «Дерзай». И ничего больше. Разве так трудно? Ведь что за ерунда — музыка. А музыка — это только колебание воздуха и воздухом колебание наших перепонок. А там, где нет воздуха? А на Луне? Значит, музыка более относительна, чем все остальное. Чем что?.. Чем моя матроска, панама и отцовское «дерзай». И отчужденность ее волос?..

Валторны пели. Они походили на павлинов — такие же пестрые и удивительные.

Ночь пришла.

Лиза спала и ворочалась во сне.

Гречихин бодрствовал…