Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

а теперь, хочет стать профессиональным. И это наш сын! — Отец отодвинул чашку и наконец затянулся дымом. — Мать, у нас нет больше детей? Почему у нас нет другого ребенка? Почему у нас нет девочки?.. — Неожиданно лицо у отца прояснилось. Он почти засмеялся, отбрасывая движением головы назад жидкие волосы. — Наш сын захотел в армию. — Почти закричал: — Я читал про это! Городская молодежь из интеллигентных семей решает изведать трудностей, уходит из институтов… Да? Это верно?

— Нет. — Николай, видимо, так и не научится красиво врать. Не дается ему эта наука. Как ни пробовал, не давалась.

— Нет, — сказал он, — я хочу стать музыкантом.

Николай ушел в свою комнату.

— Ха-ха-ха! — доносилось ему вслед. — Он музыкантом стать захотел! Для него скрипка — утиль. Он музыкант! Хобби у него, а?!

Из своей комнаты Николай слышал, как мать успокаивала отца, как стучали аптечные склянки. Это она отсчитывала семнадцать капель.

14

Зачем нам бродить в потемках женской души? Сочинительство — дело мужское. А что они в женщинах понимают? Хотя Леха Ставицкий думал по-другому. Он продал гитару — свою маленькую «Иолану», чешскую красавицу с двумя звукоснимателями и вибратором. Для возлюбленной парочки вполне хватит и арфы, решила Катерина. На том и порешили. По настоянию Лехи подобрала Катерина на этой самой арфе «Рок вокруг часов», что в какой-то степени разнообразило ее репертуар и дало Лехе новый повод для восторгов. Еще Леха продал усилитель и все, что у него имелось по музыкальной части. На полученную сумму приобрел Ставицкий свадебную тройку и два изумительных колечка. Он пригласил Гречихина и Орехова на торжество, а также множество друзей, в том числе и Лизу.

Дела у Ставицкого в Политехническом как-то сами по себе образовались. Сессию он сдал на удивление сокурсникам успешно. Даже стипендию стал получать.

Второй месяц горожане проклинали Цельсия и те минус двадцать, выше которых не поднимались ртутные ниточки в термометрах. Скучно повторять про ветер, но и его горожане проклинали. Про такой мороз и бесснежье ничего не помнили старожилы. Спрос на изящную обувь стремительно падал. Живущие на нетрудовые доходы граждане погрустнели, В ход пошли валенки и тулупы.

Но в белой «Волге», опоясанной лентами, с прилепленным на капоте и начинающим синеть от стыни розовым пупсом из пластмассы, в машине, которая неслась от Дворца бракосочетания, было жарко от поздравлений, шуток и предчувствия скорого застолья. Не зря Мендельсон колдовал над своей партитурой.

— Желаем тебе, Алексей, всего и тебе, Катя! — желали новобрачным.

— Чтоб каждый год по мальчику! — Как мальчика назовете?

— Колькой назовем, — смеялся Леха. — В честь Гречихина — старого товарища, друга, а теперь и свидетеля.

— Чтоб каждый год по Кольке! Чтоб много маленьких Колек каждый год!

— Согласен! — смеялся с другими Николай. — Как можно больше.

— Может, ты и родишь? — смеялась Катерина, краснея от шуток и счастья, поправляя фату, чем-то похожую на скомканное крыло стрекозы. — А почему не девочку?

— Э-э, нет! Это уж вы сами с усами…

Гречихин чуть не лопался от смеха. Он радовался за друга искренне. Он бросил университет и ушел от Плуговых, и вообще-то ему приходилось несладко последнее время. Но мы пришли в этот мир не для того, чтобы жрать пирожные. Именно так думал Гречихин. И следует с ним согласиться, поскольку это совершенно справедливое мнение. Но если говорить про данный момент, то радовался он больше всех и потому, что рядом с ним, даже не рядом, а очень даже вплотную, сидела Лиза… Два раза в Оперном отменяли спектакли, и два раза у Гречихина вырастали крылья… Что между Гречихиным и Лизой происходило? Происходило между ними не поймешь что… Но суть не в этом, а в том, как удивительно мчаться в праздничной «Волге» среди смеющихся к праздничному столу рядом с замечательной балериной, сложность отношений с которой скорее хороша, чем — нет. Вспомним о пирожных и поймем Гречихина…

Был первый тост. Лехин отец — потомственный корпусник с Судостроительного — произнес его. Мол, чтобы любовь не убывала, чтоб дому перещеголять полную чашу и вообще приблизительно «ура!».

Звенел хрусталь. За первым тостом — второй, пятый, десятый. Кричали «горько!», считали, сбиваясь со счета, и снова кричали.

«Бог Гимене-е-ей!» — пел дядя арфистки, и его бас ураганом пронесся над салатами, конфетными вазами, всколыхнул масляную лагунку с сельдью, спружинил о стену и полетел обратно.

Леха был счастлив, Катерина счастлива, и Гречихин, который сидел рядом с Лизой и ухаживал за ней. Зная про этикет, предлагал разную вкуснятину, от которой она больше отказывалась, так как жизнь юной балерины подразумевала диету. Но все ж шампанское, от которого так сладко кружится голова, было выпито…

…Начались танцы…

Если на сцене Гречихин — бог, то в самых обычных танцульках — школяр. Скован и неумел. Тем более с балериной. Оттого что знал об этом, легче не становилось. Лиза чувствовала его неловкость, старалась подделаться под Гречихина, стать такой же скованной и неумелой. Она сказала:

— Катя сегодня особенно красива, правда?

Он сказал:

— Она сегодня диво — Катерина. И Леха замечателен.

— И у него замечательные родители, — сказала.

— Да, я знаю их, то есть они меня, с детских лет. Они правда замечательные, — сказал.

— Хорошо, что так вышло, — сказала.

Вокруг переминались танцующие, только «молодые» сидели во главе стола, а их родители обсуждали на кухне, подавать или не подавать горячее.

— У них все замечательно, — сказал Гречихин. — Я бы тоже хотел ухаживать за тобой по-настоящему.

— Мне бы это понравилось.

— Я знаю. То есть, черт, я не то сказал. Это слишком приятное занятие — ухаживать за тобой. Мне нужно держать себя в черном теле.

— Зачем это?

Гречихин посмотрел, как расфуфыренная дылда Орехов лихо кружит полную блондинку в шелковом платье.

— Если я не буду в черном теле, — сказал Гречихин, — я размякну и не смогу ничего добиться. Если мне теперь ничего не добиться, то, значит, я себя перечеркнул. Из-за этого университета у меня сложности дома. Я специально сделал так, чтобы не оставалось запасного выхода. Ты понимаешь мою мысль?

— Понимаю. Но стоило ли?

Все танцевали и казались счастливыми. Конечно, и Гречихин вместе со всеми. Он говорил, его понимали. Хотя это и не важно, поскольку он и сам себя не больно-то понимал. Просто не мог высказаться. Высказаться приятелю, пусть и старому приятелю, — это одно, а высказаться, держась за талию удивительной балерины, чувствуя рукой тепло ее тела, находясь рядом с ней в доверительной близости под видом танца, — это, уж извините, совсем другое.

— Поздно теперь говорить, — говорил Гречихин. — В детстве я зачитывался до кошмарных сновидений — латы,