Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

— Ладно уж, вольно тебе говорить, а мне слушать…

Перцухов ушел из кафе не в духе, с растравленным сердцем направился в справочное. Девица в справочном изумленно воззрилась на него: самолет уже выруливал на взлетную полосу.

Переоформив билет, он не пошел в гостиницу, снова потащился в кафе, его влекло к старушке.

— Бывает, не горюй, — сказала ему Василиса Корнеевна. — Можешь переночевать у меня, места всем хватит. Скоро управлюсь, пойдем.

Она постелила Перцухову постель на диванчике, головой к двери. За дверью по коридору, несмотря на поздний час, бесцеремонно топали, разговаривали, дом был барачного типа, с узким коридором, заставленным велосипедами, тумбочками, бочонками… За стеной в соседней квартире шумело какое-то веселое сборище, пели вразброд, играл аккордеон.

Старушка предупредила Перцухова:

— Туалет у нас на улице, смотри… Вот так, помню, приютила я одного, а возле двери у меня в коридоре, как сейчас, кадочка с квашеной капустой стояла, и что ему, родимому, со сна взбрело… В зиму без солки оставил. — Она выключила у себя за занавеской ночничок и, зевнув, из темноты проговорила: — Пустое ты задумал… Живым надо помогать. Чего уж там тыкать деньги в могилы. Семнадцать лет глаз не показывал, прямо не укладывается в голове. Когда у тебя самолет?

— В девять сорок.

— Сунешь ключ под кадочку у двери, я рано убегу на рынок, парной телятинки хочу купить. Присматриваю я здесь за одной старушкой…

Перцухов долго лежал в темноте, слушая под дверью шаги, бестолковые выкрики за стенкой, перебирая в памяти детские годы, нужду, скитания, свою вымершую деревенскую родню, о которой всегда вспоминал неохотно, через силу.

— Разве я спорю, — вполголоса заговорил он в темноту. — Надо было бы собрать да послать им чего-нибудь или самому съездить. Что же делать, если получилось так. Сейчас тоже не поздно. Людей что интересует? Внешняя сторона. Вот сшил я себе форму, приоделся, и мне уже другая цена, смотрят на меня иначе, какое-то уважение ко мне. Да и сам я на людей смотрю так же. Встретился сегодня утром в Магадане с доктором, надо думать, кой-чем обязан ему, перитонит мне оперировал, в буквальном смысле от смерти оттащил. А я пренебрегаю им и не могу себя сломить, сидит во мне что-то, люблю, чтоб была в человеке солидность, начальственность… Родня у меня вся малограмотная, простая, мне, конечно, обидно за них, а может, и стыжусь их. Не знаю, как и объяснить это вам…

Он умолк, старуха ему не отвечала, она спала. По коридору все шлялись, плакал аккордеон, за тонкой стенкой слышалась какая-то возня, похоже, что кого-то отпихивали, а он настырно лез, домогался:

— Какой нашатырь… Дай, дай я его разок по тыкве…

Перцухов страдал, картины детства, эта бедная старухина комнатенка, за стенкой возня подтачивали его дух, вымывали из-под ног почву, на которой он тщился утвердить себя всю жизнь… Тогда он перенесся мыслями на Кирюшовское кладбище, представив себя среди сооруженных им оград, надгробий, памятников с золотой цепью букв, и это странным образом подействовало на него, как тот в самолете почтительный взгляд мнительной пассажирки.

И он заснул крепко, заснул еще до того, как гульбище иссякло и за стеной наконец угомонились.

Ирина Борисова

ДАЧНЫЙ РАССКАЗ

— Регина Паллна! — кричит со своего крыльца Дарья Федоровна. — Идите, дам семян! Говорят, не цветы, а загляденье — беленькие да розовые!

— Как называются? — выходит на террасу Регина Павловна и вздергивает на лоб проволочные очки.

— А кто их знает! — отмахивается Дарья Федоровна. — Мне Сыромятниковы дали, идите — вдоль канавы посеете!

— Нет! — качает головой Регина Павловна. — Вдоль канавы у меня запланирован дельфиниум.

И, скрывшись на веранде, она ворчит: «И что за охота ходить по дачам и собирать у всех все подряд! Терпеть не могу такой манеры!»

Регина Павловна в прошлом — учительница географии, Дарья Федоровна — слесарь шестого разряда, а теперь они обе пенсионерки и садоводы. Чуть забрезжит рассвет, они уже открывают парники. У Дарьи Федоровны огород разбит по давним деревенским воспоминаниям: половина его занята картошкой, высокие грядки капусты в четыре ряда, яблони, горох — все чин чином, и между грядками кое-где для забавы — цветы. И сама Дарья Федоровна под стать огороду — плотная, крепкая; ее белый платочек мелькнет то в палисаднике, то, глядишь, уже у соседского колодца. Дарья Федоровна любит походить по соседям, посмотреть, что и как у кого делается, кто чем борется с долгоносиком и с мучнистой росой, напавшей на смородину.

У Регины Павловны принципиально иной подход. На веранде у нее стоит стол, весь заваленный садоводческой литературой, и вечером, покончив с прополкой и поливом, Регина Павловна зажигает керосиновую лампу и усаживается конспектировать. Она всю жизнь живет в городе, зато из книжек теперь очень хорошо знает, как мульчировать малину и когда подкармливать почву суперфосфатом. Садик у Регины Павловны маленький, зато повсюду цветы, и есть такие диковинные растения, как актинидия и лимонник.

Взаимоотношения двух садоводов — непростые. Не успеет Дарья Федоровна заметить плывущую над вишенными зарослями панаму, не успеет заслышать лязганье колес, она сразу смекает, в чем тут дело, хватает ведро и задами, будто ненароком, выходит на дорогу. Там уже, склонившись, собирает что-то на тележку Регина Павловна.

— Ох, навоз-то какой хороший! — удивленно протянет Дарья Федоровна. — Видно, стадо только прошло! И все-то вы, Паллна, примечаете!

— Так и вы, я вижу, тоже не зевали! — поджимает губы первооткрывательница.

— Да уж где мне — проходила мимо… — смиренно отвечает Дарья Федоровна, ловко орудуя совком. — И вот пожалуйста, нате вам!

Регина Павловна хмыкает, губы ее превращаются в ниточку, но коровьих лепешек много, соседки доверху наполняют и ведро, и тележку и идут назад, уже мирно беседуя.

— Удобряют малину ранней осенью, — разъясняет Регина Павловна. — Молодые же побеги укрепляют кольями и обвязывают шпагатом.

Дарья Федоровна помалкивает, слушая такую премудрость, но, приблизившись к соседкиному огороду, вдруг задерживается и будто ненароком роняет:

— А малины-то у вас, Паллна, нынче немного… ой, да совсем даже немного… У меня, конечно, тоже негусто, но шесть литров все ж таки наварила!

В глазах ее лукавинка: «Вот, мол, мы и без книжек всяких урожаи собираем!», и Регина Павловна, громыхая телегой, сворачивает к себе и на веранде бурчит:

— Да где уж там шесть — трех от силы не будет! Подумать только, до чего хвастливая, завистливая женщина!

По пятницам они обе моют полы и ставят на скатерти вазы с цветами. В этот день работа у них не спорится, они то и дело выходят на дорогу — ждут своих. Прикрывшись ладонями от последних