Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

— За своего прикидывался, — горько вздохнул Серега.

— Оскара Питтерсена изображает, — сказал Володя. — Прямо-таки Глена Миллера…

— Да ну его к собачьим чертям! — суммировал общее мнение Мишка.

Гречихин подумал, что, видимо, интересные черти мерещатся собакам. Но одно дело конуровая собаченция на цепи — хранительница двора, неизбалованный друг. Разве такие же черти приходят ей на ум, как какому-нибудь белому пуделю, накрученному на бигуди, кормящемуся из корейского фарфора, страдающему подагрой и тахикардией? Не может быть, чтобы всем собакам являлись одинаковые черти!

— …Пускай забирает свой «вельтмайстер», микрофон и стойку к собачьим чертям! — решили братья. — Может, Сашка Негрейводы — мало не хуже его сыграет. Вряд ли он один такой в городе — Гречихин.

Братья помолчали. Они долго молчали, успокоились. Потускнели их рыжие шевелюры.

— Хотя играли мы с ним здорово, — сказали братья и улыбнулись. — Давали прикурить! Не одно учебное заведение изувечили. Может, еще он пожалеет, может — нет. Попрощаемся, что ли, по-дружески, фиг с ним. Питтерсен так Питтерсен. Ну, не смертный грех. Не нравится, ему рок-н-ролл. Что ж теперь? Дурной у человека вкус — вот и все. Будь здоров, Николай Гречихин — замечательный ты наш руководитель. Не судьба…

Вышел Гречихин на бесснежную улицу, заскользил по леденцам прошлых луж мимо меншиковского особняка, что заставил Двенадцать коллегий встать перпендикуляром к Неве, заспешил Николай Гречихин, взволнованный, замерзший, решивший совершить давно задуманное, но откладываемое до лучших дней, заспешил на исторический факультет.

Он поднялся на второй этаж по знаменитой лестнице, вошел в прокуренный коридор. В коридоре дымили однокурсницы.

— Гречихин! — восхищенно возмутились они. — Ты чокнулся, наверное! Ты, наверное, свихнулся и очумел. Мы, ни черта не зная, третий экзамен сдаем, а ты где-то болтаешься. Еще несколько дней, и плясать запишемся под твое пианино. Мы так и сделаем, но ты-то, ты! Наверное, чокнулся, наверное! Экзамены за тебя сдавать кто станет? Может, у тебя дядя есть, который сдаст? Или же Пушкин вместо тебя явится, или Кукушкин какой-нибудь? Гречихина же выпрут, девочки. Вот сейчас в деканат войдет — его и выпрут, чокнутого…

— Спокойно, студентки, — сказал Гречихин, проходя мимо Древней Греции и Древнего Востока. — Смертельного трюка не будет, и барабанной дроби не понадобится, — сказал Гречихин, проходя мимо Средних веков и Нового времени. — Несравненные, красивые вы мои студентки, — сказал Гречихин, остановившись перед дверью деканата. — Я уйду, как говорится, в мир иной, — сказал он, сверкая холодной улыбкой.

Девушки замерли. Они вздохнули и выдохнули. А Гречихин решил бросить университет — и бросил.

13

Дома еще ничего не знали. Николай упустил из виду, что предстоит объяснение. Только теперь подумал об этом. Он сидел перед телевизором и листал газету. Отец тоже листал. Они обменялись газетами, и мать позвала ужинать.

Отец на кухне заявил, что обойдется бутербродами.

— Закалка молодости, — похвастался, нарезая батон. — Нынешнее гурманство не приветствую.

— Ты же директор, а не студент, — сказала мать.

— Ты о каких студентах мне говоришь? — нахмурился отец, обнаружив три глубокие складки на лбу. — Ты не говори мне о них. Если о тех, какими были мы с тобой, то я и сейчас студент. Мы не думали с тобой: вкусно — невкусно. Над учебниками ночи высиживали, постирушки к тому же всякие, пеленки… А вкалывали как!

Николай забрасывал в рот пельмени и слушал. Мать радовалась, что ужин без спора обходится. По радио говорили о мартеновских печах. Отец долго размешивал сахар, молчал, вспоминал что-то. Николаю вдруг стало жалко родителей. Он решил не рассказывать про университет как можно дольше. Намолчавшись, отец спросил:

— Ты, Коля, лучше объясни: Кючук… как его? Кайнарджийский ты уже заключил? Какая нам с него выгода вышла? Пантикапей нам теперь? А?

— Без меня обошлись, — ответил Николай и испугался. «Как бы соврать поубедительней. Сколько лет живу — врать по-человечески не научился».

— Ну уж и без тебя, — не поверил отец.

— Элементарная компиляция, — сказал Николай. — Курсовая работа.

— Не ерничай, — сказал отец. — Никогда не надо ерничать. Не одобряю. Каждый здравый человек должен осмыслить опыт предыдущих поколений. — Отец повысил голос. Голос его переливался, насыщенный всеми возможными оттенками. — Чем больше мы станем осмысливать, тем меньше глупости будет на земле.

Отец расправил плечи и замолчал.

— Ты классовый подход не учитываешь, — сказал Николай.

— Это я не учитываю! — отец рассмеялся. — Я его знаешь как учитываю. Я его с винтовкой в руках учитывал. И с лопатой в руках учитывал. Как говорится, «наш ответ Чемберлену».

Мать вытирала полотенцем вымытые тарелки. Она складывала их в настенный шкафчик.

— Ладно тебе хвастать, — сказала. — Спроси лучше, как у сына в университете дела. Сессия уже началась? — спросила она Николая.

— Началась, — ответил, он.

— Вот я и говорю! Много экзаменов завалил? — спросил отец шутливо. — С этой музыкой, наверное, завалил не один.

Отец вытащил из пачки сигарету и чиркнул спичкой.

— Чего не отвечаешь? — спросил. — Завалил небось парочку.

— Да нет, — Николай заерзал на табуретке и закашлялся. Слезы выступили от кашля.

— А на сколько сдал? — спросил отец.

— Я их не сдавал, — неожиданно для себя ответил Николай. Он ответил и испугался. «Ах, — подумал, — лучше теперь, чем тянуть кота за хвост».

— Вот я и говорю, — не понял отец. — Завалил.

Он насторожился, отложил сигарету в глиняную пепельницу. Мать перестала вытирать тарелки и обернулась. По радио играли на гармошке и пели веселыми голосами солдаты.

— Да нет же. — Николай смотрел прямо перед собой на матовую поверхность стола. Он разглядывал царапину на столе, похожую на линию жизни его ладони.

— Да нет, — сказал он. — Я не сдавал их вовсе.

— То есть почему? — спросил отец и замер. — Мать, ты не в курсе?.. То есть почему? — еще раз спросил отец.

— Потому что я не хочу их вообще сдавать.

Отец фыркнул и завертелся на табуретке.

— У твоего сына жар, — обратился он к матери. — Он заболел. Я от него другого и не ожидал.

Отец вытащил из пепельницы сигарету и зажег спичку. Он держал ее в руке, пока пламя не обожгло пальцы. Он снова зажег и снова не прикурил. Мать молчала. По радио пели хором.

— Да перестаньте вы в самом деле! — Николай встал и облокотился на холодильник. — Я был почти историк, а музыка была моим хобби. Понятно? Вот! Хобби переросло хобби и становится профессией. По крайней мере, я так хочу. А история станет хобби. Кючук-Кайнарджийский мир и без меня подпишут! Это очень просто, то, что я говорю сейчас.

Отец чиркал спичку за спичкой, мешал ложечкой в пустой чашке и снова чиркал.

— Мать, — сказал он, — наш сын — волосатик! Он был любительским волосатиком,