Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

— Понимаю, — засмеялась Лиза грустно. — Ждать мне теперь твоих ухаживаний…

— Нет! Я буду за тобой ухаживать! Обязательно буду. Но ты понимаешь, о чем я говорю?!

Счастливые молодые сидели во главе стола и рассуждали о том, как бы сосватать Гречихина за Лизу. Заодно и Орехова за блондинку. Замечательные бы вышли пары, говорили они и любовались друг другом. Мы б дружили семьями, ходили б в гости. Всегда нужны хорошие друзья…

15

А тем временем за окнами что-то назревало. Черная вата облаков стала гуще. За ними скрылась луна и мерцающий колодец неба. Ветер из последних сил гнул деревья, затем стих. В ледяных лужах, в скучных двойниках неба, которые стали темнее облаков, больше не отражались звезды. Установилась зябкая, забытая тишина. Но мороз по-прежнему развешивал иней на стволах, затягивал узорами стекла. За теми окнами, где происходила свадьба, кричали «горько!», там было жарко. С будоражащими воображение запахами яств, перемешиваясь в воздухе, носились благовония духов всех «шанелей» мира. Это был буйный праздник запахов!

С кухни мамы принесли горячее, и гости хвалили розовую, поджаристую с боков индейку, принесенную в огромной шкворчащей латке. Из латки торчали потемневшие культи индюшечьих ног.

— Сашке! — кричал Леха Ставицкий. — Пусть восполнит калории. Он спортсмен и барабанщик. Он прыгун. Кормите Сашку! Ольга, Орехов на твоей совести!

— Ах, вы еще и прыгун! — восхищенно смотрела, на Орехова белокурая Оля. — Какой вы, однако… Дайте я за вами поухаживаю…

После индейки продолжились танцы. После танцев Гречихин сел за пианино. Он взял аккорд и забыл все разом. Он забыл про свадьбу, про университет, про Плуговых, про неприятности дома, про то, что душит галстук и рядом стоит девушка, за которой можно и не ухаживать по-настоящему, поскольку она сама так сказала, но именно поэтому он ухаживать станет, хотя, возможно, и нет. Гречихин понял, что долго плутал по буреломам и чащам, но теперь наконец вышел на дорогу и что дорога эта его — он уверен — и с нее теперь он вряд ли собьется. Впрочем, для начала не мешало бы выйти из леса, чтобы увидеть горизонт. Гречихин счастливо понял, осознал это, но и это забыл. Он просто играл, просто радовался, глядя на неукротимый табунок своих пальцев, несущийся от верхних октав к нижним. Он играл долго, вдохновенно; играл классику — всевозможных Моцартов, Шопенов и Шубертов, играл джаз удивительных чернокожих гениев, по просьбе присутствующих играл какие-то детские песенки. Все играл и играл до тех пор, пока в комнате не раздался шум, пока не осознал, что шум — это крики гостей, что гости кричат, поздравляют друг друга, а около пианино давно никого нет.

Все толпились возле окон. Кому не удалось подойти вплотную, становились на цыпочки. Все ахали и рассылали поздравления. Гречихин встал и опустил крышку пианино. Во главе стола на месте невесты сидел Саша Орехов, а рядом с ним сидела полная блондинка.

— Снег, Коля! Я уже смотрел, — сказал Орехов. — Падает снег. Два месяца не было снега, а теперь настоящая зима.

Николай подошел к окну, возле которого шумели гости. Жилистый очкарик с черными бакенбардами криво улыбался и что-то говорил Лизе. С неба падали огромные звезды снежинок. Это был звездопад. Земля уже покрыта снегом наполовину. Как будто разорвали огромное письмо под названием «зима», разорвали на мелкие части, и теперь они падают не спеша.

«Если снег, значит, станет теплее, — подумал Николай. — Когда идет снег, мороз не бывает сильным».

И действительно, ему стало теплее. И проще. Как зиме. В привычном белом одеянии…

Александр Скоков

ВСЕМ ПАМЯТНИКИ

Рассказ

В Красноярском аэропорту поздним вечером, заболтавшись в буфете с чудаковатой старухой, Перцухов отстал от своего самолета.

Когда самолет заходил на посадку, ему вдруг сделалась плохо. Никаких болей в сердце, никаких болей нигде, но «мотор» неожиданно пошел вразнос, вена на горле бешено трепыхалась, под черепной коробкой палило огнем…

В его возрасте шесть часов беспосадочного перелета — не пустяк, но, может, и обошлось бы, если бы он не клюнул на соблазн покрасоваться перед Густомесовым в форменном костюме.

С Густомесовым, поселковым доктором, он столкнулся в областном аэропорту возле справочного. Доктор уже возвращался в Еропол из отпуска, Перцухов же только летел на материк. На правах денежного человека он пригласил Густомесова в ресторан.

В вестибюле, когда Перцухов снял плащ, маленький суетливый доктор с черным арбузом в сетке изумленно выпучился на него. На Перцухове был форменный костюм работника гражданской авиации, великолепно сшитый, цвета июньской голубизны, с золотыми пуговицами, погончиками. Подойдя к трюмо, Перцухов солидно поправил галстук, медленно расчесал на пробор белесые волосы и, увидав у себя за спиной рябоватое докторское личико под пегим выгоревшим беретом, веско обронил:

— Положено… Радист взлетной полосы.

— Нашивки золотые вроде бы только у летного состава? — заинтересовался было доктор.

Распространяться Перцухов не стал, твердо пресек расспросы:

— Положено мне…

Коротышка доктор, с трудом волоча арбуз, заторопился вслед за радистом по лестнице.

— Чего с ним таскаешься? — Перцухов насмешливо глянул на докторский арбуз. У Густомесова, как и у него самого, не было семьи, оба считались холостяками в поселке.

— Санитарке везу… Малец у нее не был еще на материке, понятия не имеет, что такое арбузы.

— Делать тебе нечего, — заметил свысока Перцухов.

Густомесов рассматривал его с любопытством.

— Совсем уезжаешь или прилетишь?

— По обстоятельствам… Поживу в деревне, есть там у меня дельце одно. Может, и насовсем останусь… На месте решу.

— Естественно, — согласился доктор, — какая-никакая родня, на старости присмотрят…

— С деньгами за мной везде присмотрят, — усмехнулся Перцухов. — Да там, собственно, уже никого и нет, все перемерли. В прошлом году последняя тетка, у которой я рос…

Засидевшись с доктором в ресторане, Перцухов едва не прозевал свой рейс, но благодаря летной форме все же прорвался к самолету, и там, возле трапа, у него оторвали контрольный талон. Дежурная пытливо заглянула ему в лицо — от Перцухова разило спиртным, — но все-таки пропустила.

Все шесть часов полета он сладко проспал, но при снижении его турбинка неожиданно забарахлила. Он озадаченно пощупал пульс, сунул руку за борт пиджака, помассировал мышцы… Глянул в черный иллюминатор на далекую россыпь огней и, повернувшись к соседке, занятой вязанием шарфа с самого взлета, обронил солидно:

— Да-а… Дело швах. — И, начальственно выпятив губы, прикрыл глаза. — Шалит турбинка…

Бросив под язык таблетку валидола, он лег удобнее в кресле,