Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Кто-то коснулся плеча Перцухова.

— Простите, — тревожно пролепетала соседка. — Что-то серьезное? — Перепуганные ее глаза уставились в черную дыру иллюминатора.

До Перцухова только теперь дошло. Он едва не расхохотался, но что-то принудило его сохранить на лице значительную мину и выдержать покровительственный тон.

— Думаю, дотянем, — повременив с ответом, басовито изрек он.

Несмотря на аритмию, жжение в голове, он на миг погрузился в дивное, волшебное блаженство. В эту минуту в глазах пассажирки он, причастный к авиации, был окружен ореолом таинственности, могущества, и это странным образом услаждало, успокаивало его. Возлежа с закрытыми глазами, упиваясь моментом, Перцухов не видал, как его соседка, охваченная тревогой, знаками подозвала бортпроводницу. Бортпроводница скрылась за шторой, через минуту оттуда быстро вышел бортинженер, сунулся к иллюминатору по левому борту, по правому, внимательно осмотрел солидную фигуру Перцухова…

Когда подъехал трап и пассажирам на время заправки-самолета предложили погулять, Перцухов заторопился на свежий воздух. К нему подошли бортинженер и второй пилот и попросили пройти с ними. Его повели в служебное крыло аэровокзала. Второй пилот скрылся за дверью кабинета и тут же снова выглянул, приглашая Перцухова войти.

— Документы, — кратко потребовал седой квадратнолицый мужчина с четырьмя широкими угольниками на погонах.

Трясущимися пальцами Перцухов извлек из бумажника удостоверение, протянул его через полированный стол. «Подумаешь, преступление, — думал он, — на одну нашивку больше-меньше, золотые или серебряные», но это мало помогало ему.

Раскрыв удостоверение, мужчина пробежал по нему глазами, глянул исподлобья на Перцухова, на его нашивки. Перцухов потупил взгляд.

— Какие у вас были основания поднимать на борту панику?

Перцухов окончательно растерялся, губы у него задрожали, лицо скривилось в жалкой улыбке.

— Это недоразумение… Меня неправильно поняли, у меня с сердцем было неважно…

Мужчина пристально смотрел ему в лицо.

— Вы нетрезвы?

— Почему? Абсолютно трезв… Немножко с вечера…

Мужчина вернул ему удостоверение.

— Надо бы ссадить вас, тем более что с сердцем у вас не в порядке…

Посадку еще не объявляли. Перцухов поднялся на второй этаж в кафе. Валидол решил больше не глотать, а по старому опыту вышибить клин клином. Да и нервишки расслабить… Благополучно же он выкрутился из такой передряги!

Перцухов взял нарезанный с сахаром лимон, порцию сайры и трехсотграммовую подарочную бутылку коньяка. Сайра что-то не понравилась ему. Какая-то темная, усохшая. Слегка поковыряв ее вилкой, пошел с блюдцем обратно к стойке.

— На вашем месте эту порцию я бы клиенту не предложил, — сказал он с достоинством, ставя блюдце перед буфетчицей.

— Это почему же? — вскипела та.

— По-моему, кто-то ее уже пробовал…

— К вашему сведению, я не консервирую, а только раскладываю!

Перцухов тонко усмехнулся.

— Вашу раскладку я и имел в виду.

— Да возьмите, возьмите свои тридцать пять копеек! — с раздражением закричала буфетчица и в сердцах брызнула мелочью по стойке.

Перцухов спокойно собрал деньги, подождал, пока она не швырнет блюдце на заставленный немытой посудой поднос. Он медлил, не отходил.

— Вообще-то надо бы сюда направить санэпидстанцию, — солидно проговорил он, осматривая через стойку буфет. — По пищеблоку свободно разгуливает кот. А если он бациллоноситель?

На пороге двери в подсобное помещение сидел, котик с белой мордочкой, серый, в рыжеватых подпалинах, — словом, трехшерстный…

— Зря вы на нашего котика грешите, — ласково заговорила за спиной Перцухова старушка посудомойка, катившая тележку с грязной посудой. — К пище он не подходит, здоровый… Галина Григорьевна, покажите товарищу документ.

— Я ему покажу документ!

Перцухов солидно прошел к своему столу, сел. В этот момент трехшерстный котик вздумал приласкаться к буфетчице: выгнул спину, бочком потерся о ее ногу. И тут же, мелькнув в воздухе, шмякнулся на пол на виду у всего зала.

Старушка, подкатив тележку к перцуховскому столику, остановилась:

— Нехороший ты человек, сынок, недобрый… Вот скажи, пожалуйста, зачем ты с ней так? За эти тридцать пять копеек теперь она моему котику житья не даст…

Перцухов сбросил с себя начальственную осанку: такие простосердечные старушки нравились ему, он держался с ними на равных.

— Да я, мамань, брякнул так, от фонаря… Стопочку выпьете?

— А что у тебя? Капли датского короля? Ну налей чуть-чуть, десять капель. Простят Василисе Корнеевне, весь день в воде брызгаюсь. — Она устало присела на край стула, сгорбленной спиной к стойке, и взяла стопку красной от воды и соды рукой. — Ты местный или летишь куда?

— В отпуск, мамань…

Старушка покачала головой.

— Что творится на свете… Аэропорт забит, вокзал забит… Раньше я на вокзале работала, и едет народ, и едет. Царица небесная! Билетов нету, лезут в вагон без билетов, всем надо быстрей. Ты вот тоже, наверно, нервничаешь, ждут там, поди, тебя…

Перцухов горько усмехнулся.

— Ждут… Не знаю, что там осталось от деревни. Старики вымерли, молодые в городе. Я и сам первый раз за семнадцать лет…

— Понятно… Материнские слезы для вас вода. Я тоже своего восьмой год не вижу. В Мурманске скитается. Сорок лет, все в глазах не прояснило. Собралась, решила, поеду сама. Пишет: приедешь — завербуюсь на Сахалин. Я понимаю, понимаю, почему он не хочет. Вот если бы он жил кум королю, а я бы приехала да подивилась на его жизнь, какой он начальник…

— Я — сирота, — глухо обронил Перцухов, прикрывая, ладонью покрасневшие глаза. — С шести лет по родственникам. А сейчас совсем никого, все померли — и тетя Лизка, и тетя Клавдя, и дядя Никанор…

— Едешь-то к кому?

Придавленный воспоминаниями, Перцухов убито пожал плечами.

— Еду по делу, дело есть, Василиса Корнеевна… Я не бессовестный, я помню, что сделали родственники для меня. Пацаненком пригрели, а ведь самая голодовка была, перебивались кое-как… Потом тоже не легче было. Должен я помянуть, отблагодарить их? Приеду, закажу всем металлические оградки, привезу из города раковины, в мастерской сделаю заказ — пирамидки, памятники, денег хватит у меня… Ни у кого таких могил в Кирюшове не будет!

Василиса Корнеевна, пригорюнившись, внимательно; смотрела ему в глаза:

— Поздненько ты спохватился…

— Чего поздненько? — обидно вскинулся Перцухов.

— Смотрю на тебя, мой — как две капли воды — такой же щедрый. Помру — прилетит, спохватится, как с горы скатится. Поставит памятник… А при жизни вспомнил ты про них, этих теток своих, хоть раз послал платок рублевый?

— Нужен был им этот платок… Последнее время жили в достатке.

— Пустая твоя затея, лучше бы и не летал… Поставишь сейчас памятники и не вспомнишь никогда… А так нет-нет да и кольнет сердце: нехороший, мол, я человек.

Перцухов сидел насупившись.

— Быстро вы рассудили — хороший, плохой…

— Какой же ты хороший, если семнадцать лет глаза не показывал?

— Не было возможности, работал, не