Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Громов терпеливо втолковывал:

— Дело в том, Семен Кузьмич, что нам теперь нельзя распылять силы. Чтобы ферму обеспечить кормом, надо держать минимум два сейнера для добычи морского зверя, Представляешь, сколько рыбы недодадим государству! А рыба — это новые дома, клубы, детские сады! И, наконец, высокие заработки.

— Заработки у пришлых людей, — живо возразил Сальников. — Будете рыбаков нанимать в Петропавловске, они-то и в колхозе ни разу не побывают. Смех: за сто верст от моря колхоз, а рыболовецкий! Рыбу, конечно, не надо кормить. Черпай да черпай, пока всю не выловишь. А песцы жрать просят, ухода требуют. Зато их на золото продают. Колхозу и государству прибыль. По три, по четыре тысячи получали…

— Семен Кузьмич, в прошлом году ферма дала убыток. Приплода, считай, никакого. Песцы вырождаются, шкурки теряют сортность. Да разве это прибыль — три-четыре тысячи! Слезы!

— Все это так, Дмитрий Яковлевич… Что же скрывать? А причина где? Внимания не обращали. Сколько раз предупреждал — отмахивались. Это еще можно поправить… Не поздно. А насчет приплода, сам знаешь, всю зиму провалялся в больнице, поставили нехорошего человека, по три дня зверей не кормил. Да, здоровье меня подвело… Теперь видишь как обернулось.

«Славу ему, что ли, терять не хочется? — подумал Громов. — Передовик, с доски Почета не сходит, в газетах пишут. Справедливо, конечно. Заслужил. Со случайными помощниками многого добился».

Сказал мягко:

— И тебе, Семен Кузьмич, пора отдохнуть. Подберем тебе спокойную должность, предоставим жилье, хочешь — в Тигиле, хочешь — в Седанке. Возможно, и твой дом удастся перевезти.

— Да разве во мне дело! — горестно воскликнул Сальников. — Мне и помирать скоро. Ферму сохраните, пусть другой человек занимается, я в помощники пойду…

— К сожалению, это невозможно, — сдерживая раздражение, сказал Громов. — Дело совсем не в результатах прошлой зимы. Экономисты подсчитали: в наших условиях нерентабельная, бесперспективная отрасль. Да и другие задачи сейчас перед колхозом.

Семен Кузьмич вдруг просительно выкрикнул:

— Оставьте мне хотя бы штук пятьдесят, и через два года я докажу, что дело выгодное.

Прерывая дальнейшее обсуждение, Громов сухо сказал:

— Мы не для экспериментов ферму держим.

Сальников поднялся:

— Умные люди, все умеют! Сегодня влево, завтра вправо, и по-ихнему все правильно. Тысячами разбрасываются, ровно пустыми бумажками. Я на собрании буду против выступать. Колхозники меня поддержат, они никуда не хотят переезжать!

— Конечно, если собрание будет против… — неопределенно сказал Громов, провожая до двери Семена Кузьмича.

— Прямо фанатик зверофермы, — нарушил короткое молчание Стрельцов. — Больше всех меня теребит. Чуть живой, а никак не угомонится.

— Конечно, ему жалко звероферму. Своими руками создавал. Но ничего не поделаешь, жизнь идет вперед… — Громов помолчал. — Спасибо за угощение, пожалуй, пора на покой.

«А ведь сейчас именно такой человек, как Стрельцов, нужен, — подумал Громов. — Если бы Кузьмич на его месте… Какой бы шум поднял, всех бы здесь напрасно взбаламутил».

Громову постелили в горнице. За дверью, в спальне, Стрельцов тихо, переговаривался с женой. Громов привык засыпать сразу. Теперь же не спалось. То ли оттого, что на новом месте, то ли разговор с Семеном Кузьмичом взволновал.

Человек он старательный, беспокойный. Но привык судить со своей маленькой колокольни, не видит перспектив. Хотя и требовать от него этого нельзя: не экономист же он, в конце концов! Обиделся, как будто реорганизация делается лично ему и другим людям во вред. Да, не все сразу принимают новое, хоть зачастую выгода от него очевидная.

Громов вспомнил, как он много лет назад убеждал пастухов лечить оленей уколами, делать опрыскивания против оводов. Старики недоверчиво усмехались, но послушно брали лекарства и аппаратуру, а потом оставляли где-нибудь в кустах. Однажды он приехал в бригаду Яйлелькива, который ревностно придерживался старины, даже двух жен умудрился завести. Одна находилась с ним в тундре, другая в селе. Спрашивает Громов, как дела, нет ли больных оленей, помогает ли сульфадимезин. Яйлелькив хитро улыбается, отвечает через молодого пастуха: все, мол, в порядке, хорошо помогает. А наутро заболели «копыткой» два любимых ездовых оленя, без лечения наверняка погибнут. Говорит бригадиру: «Давай препарат». У того, конечно, нет, как Громов и догадывался. Громов достал из сумки ампулы, сделал, что положено, через несколько дней олени выздоровели. Яйлелькив и русский язык вспомнил, упрашивает: дай лекарство, больше никогда не буду выбрасывать. Отказал — у других такое же могло случиться. Ночью старик забрал сумку и ушел. С тех пор продукты на летовку не возьмет, а медикаменты захватит. Глядя на него, и другие пастухи стали применять новое средство.

Много воспоминаний связано с тундрой, с тем временем, когда Громов — недавний выпускник сельскохозяйственного института — был главным зоотехником колхоза. И в реке тонул, и по двое суток пургу пережидал, и голодал. Приключения эти только в романах хороши, а когда их испытываешь, интересного мало. Хотя вспомнишь иной раз — и тянет назад, хоть из председателей уходи в зоотехники. Но старое время не воротишь. И он — другой, и жизнь изменилась. Да и втянулся в руководящую работу, а помнится, очень страдал, когда его убеждали стать председателем колхоза. Казалось, испортит себе жизнь, если согласится: не его, дескать, дело руководить людьми. Дмитрий Яковлевич усмехнулся, вспомнив, какой был глупый: теперь вон колхоз раза в три больше, а ничего, исправно тянет председательскую лямку, не на последнем счету в районе и области. С переходом на новый устав колхоз экономически еще больше окрепнет, и в этом, конечно, немалая заслуга его, Громова. Так что есть от него польза обществу, не зря занимает место.

Громов с удовольствием вытянулся на мягкой постели. «Эх, развернемся! Дайте только срок!» Кровать плавно покачивалась, перед глазами скользили зеленые блики, временами чудилось, будто все еще через березняк едет на лошади. Он начал засыпать. Резкий стук по оконной раме разбудил его.

С улицы орал чей-то голос:

— Открывай, Стрельцов! Рано еще спать! Посидим поговорим!

— Уходи отсюда! — страдальчески отозвался Иван Иванович. — Председатель у меня.

— Вот я с ним и хочу потолковать! Открывай! А то по окнам шарахну — запрыгаете с председателем!

— Кто такой? — громко спросил Дмитрий Яковлевич. — Что ему надо?

Растерянный Стрельцов вошел в горницу.

— Чупров это… Никому не дает прохода. Недавно вернулся из заключения.

— Сейчас я его утихомирю, — решительно сказал Громов.

— Не надо, Дмитрий Яковлевич, — упрашивал Стрельцов. — Может, у него в самом деле ружье. Кто знает, что у него на уме?

— Нет, я с ним поговорю… — Громов торопливо одевался. — Я спрошу, что ему надо, что он по ночам бродит?

— Водки ему надо… Он думает, что у меня водка есть.

Громов вышел на крыльцо. Обдало ночной волнующей свежестью. В сумраке белели пятна тумана,