Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

от табачного дыма, затхлый. При появлении Громова и Стрельцова пожилая женщина-корячка робко поздоровалась и вышла. «Окончательно парень опустился, — брезгливо подумал Дмитрий Яковлевич. — Вряд ли из него толк будет. Но коль уж пришли, надо попытаться».

Неохотно Громов сказал:

— У нас есть предложение. Не хотите несколько месяцев поработать на звероферме? Оплатой не будете обижены.

— Ничего я не хочу, — лениво протянул Чупров.

— А зря… — не отступал Громов. — Надо бы помочь Кузьмичу. Тяжело ему одному. А для тебя занятие. Деньгами, повторяю, не будешь обижен.

— В гробу я видел такое занятие! — ухмыльнулся Чупров. — Если бы ты меня на сейнер звал, я бы еще подумал. Да и то… Лучше валяться на койке. Мне теперь ничего не надо. — Он сплюнул на пол. — Моя жизнь поломана! Никто мне не поможет!

— Поможем… Кому нужен бездельник и хулиган? — Громов пристукнул кулаком по шаткому столику. — Запомни, я слов на ветер не бросаю!

Когда вышли на свежий воздух, Громов спросил:

— И откуда взялся такой кадр?

— За бывшей женой после заключения приехал. Говорят, на ее жизнь покушался. А зачем сюда притащился, непонятно. Проходу ей не дает.

— Хорош гусь. Работать не хочет. От этого все. Да вы еще распустили… А помощников Сальникову все-таки найди.

— Постараюсь, — вяло отозвался Стрельцов. — Что ж, надо лошадь седлать и трогаться.

— Может, не стоит одному, Дмитрий Яковлевич? Медведи бродят, на днях корову задрали. Завтра на Яры думаем послать трактор. Может, лучше с ним?

— Да что ты, Иван Иванович! Столько времени терять! Дел по горло. А карабин я у тебя, пожалуй, возьму.

Он уже прикидывал, когда доберется до райцентра и успеет ли что-нибудь сегодня сделать. Пробыл он здесь меньше суток, а такое впечатление, будто уже давно выключен из настоящей деловой жизни.

IV

Семен Кузьмич набросал под котел сучьев потолще. Сперва надо зверей покормить, сам уж после поест. Закипела вода, Кузьмич взялся за мешок. Вроде не велик груз, раньше бросал бы играючи, а сейчас даже на плечо не взвалить. Волоком подтащил к огню, ополовинил горстями, потом из мешка высыпал в котел мелкую сухую рыбку — уек по-местному, мойва по-научному. Лакомая еда для песцов, да осталось мало.

Он сполоснул руки в бочке, попутно заметил, что воды надо накачать. Цепляется дело за дело — не соскучишься… Сколько ни старайся — не кончится. Оно я лучше: некогда пустым стариковским мыслям предаваться. Обо всем серьезном давно передумано, так, всякая бестолочь лезет в голову. «Ничего, обходительный мужик Громов, — вспомнил вчерашнее посещение. — И чего я в ферму вцепился? В мире вон что за дела творятся, людей убивают, электричеством пытают, а тут звери какие-то, жалко их! И Громова надо понять: не по своей воле действует. План, видишь, по рыбе надо гнать. По мне, гони, да и о другом думай. А то упрутся в одно, а все остальное побоку. Рыба, она не только для цифры плавает, — в корм человеку идет. Что полезно человеку, тем и занимайся. Песцы тоже ведь для нашей пользы приспособлены».

Зашипела на огне бурлившая через край вода. Семен Кузьмич проворно сгреб в сторону угли. Теперь рыбка сама допреет, можно клетками заняться.

Песцы то ли по шагам узнали Кузьмича, то ли по запаху, заметались в клетках, заскулили.

— Ну, зверьё, зверьё, — выговаривал Сальников, орудуя скребком и лопатой. — Нету с вами покоя. А скоро вас не будет, что делать? Нерентабельные вы, говорят. Ученым словом прикрываются. А по-настоящему, так головотяпство. И никто не поможет, не спасет вас. В декабре всех порешат, и с хорошим мехом, и с облезлым.

Жаль стало зверят, хоть плачь. Привык, ровно к приятелям. Выпустить на волю, гуляйте, мол? Погибнут ведь, неприспособленные, а ему за такой поступок остаток жизни в тюрьме коротать.

Странное дело: каждую зиму Сальников собственноручно забивал песцов, сдирал и выделывал шкурки. И считал это естественным делом, определенным самой природой. Для того и существуют звери, чтобы люди мех носили, деньги получали. Что же сейчас-то изменилось, почему перед ними совестно?

Когда, повсеместно начали обзаводиться зверофермами, Семен Кузьмич в завхозах ходил. Должность не сказать чтобы очень обременительная, но хлопоты найдутся, особенно если их искать. Не такой, человек Кузьмич, чтобы задаром хлеб есть, — по сути, встревал во все хозяйство. Силы были — так чего же беречь себя, отлынивать от дела?

Судили-рядили на правлении, кому поручить диковинные обязанности. В пользу песцов никто не верил, осторожно рассуждали: от директивы никуда не деться, надо года два подержать, а там сами собой передохнут или другое распоряжение выйдет. Хотели Василия Королева облечь полномочиями, заправлял он колхозными коровами и до того их вышколил, что зимой бродили по селу, разрывали снег, обгладывали жерди. Показался ненадежным — слишком быстро уморит, получится неприятность.

После долгих размышлений Кузьмич вызвался спасти положение. Жена и даже председатель колхоза отговаривали, но Кузьмичу любопытно стало: по силам ли ему задача, сумеет ли из гиблого дела сотворить что-нибудь путное? Дерзнуть захотелось с дальним прицелом. А песца-то никогда и не видывал. Ясно одно: ценный зверь, раз такая надобность вдруг возникла. Горностая, соболя промышлял, знал их повадки. Песец той же породы, авось справится.

Командировали его в Якутию, получил живой груз в деревянных клетках. Пока домой добрался, пожелтел весь, трясло как в лихорадке. Путь известно какой — там пересадка, там задержка, там самолет не дают. А зверям-то жрать надо. Ходил по столовым, клянчил отходы. Довез-таки в целости и сохранности. И устрашился непосильного груза, взваленного на себя. Посоветоваться не с кем, книг и тех не достать, тощую брошюрку до дыр изучил.

Зима, как нарочно, стояла лютая, избы трещали, и пар от дыхания шелестел. Кузьмич поставил брезентовую палатку рядом с клетками, дневал и ночевал там. Песцы жутко выли по ночам. Разбери — мороз им не по нраву, перед смертью ли тоскуют. Как-то ночью проснулся от холода и непривычной тишины. Екнуло сердце — неладно что-то! Выбрался из кукуля[1] — вокруг луны два светлых морозных обода, в стороне разноцветные звезды колюче перемигиваются. Под ногами снег визжит, до самого неба, кажется, достает. Песцы молчали, изредка обессиленно поскуливая. Померзли зверята! Хорошо, неподалеку стог сена торчал. Бросился таскать, клетки укутывать. Жарко стало, кухлянку сбросил.

Оглянулся случайно — в белесом свете заметил черную фигуру, бредущую от села. Помстилось — решил сперва, присмотрелся — точно, человек движется. Оказалось, жена. В тулупе, лицо платком укутано.

— Проведать пришла, не замерз еще?

Голос незнакомый, как через силу говорит. Кузьмич ответил, что, мол, песцы замерзают, и понял, отчего у жены голос такой: губы высохли