Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Звонко брызнули осколки. Стрельцов рассвирепел:

— Хватит нянчиться! Пойдем со мной!

Он схватил Чупрова одной рукой и потащил за собой. «Силен мужик, когда проснется! — восхитился Семен Кузьмич, шагая следом. — Хорошая ему встряска нужна!»

Чупрова заперли в школьной кочегарке. Он стучался в дверь, кричал: «Пустите!», потом затих. «Сам себя человек загубил, — с горечью подумал Семен Кузьмич. — И что им не живется?»

На душе было скверно — и беспутного парня жалко, и противно, будто руками хватался за грязное, и жутко становилось: не подвернись он, ведь и в самом деле Лешка мот бабу задушить. Столько сил уходит на грызню, на то, чтобы отравить друг другу жизнь! Как неразумные дети: не понимают, что в мире и согласии жить — всем выгода была бы. Силы бы направить против чего плохого, так нет, в обратную сторону тратятся.

Долго еще Кузьмич вспоминал Чупрова, огорчался, что не хотят люди друг другу помогать… Постепенно забылся за работой.

Покончив с необходимыми делами, спустился к реке накачать воды в бочки. Подтащил помпу, сел на промасленный чурбачок отдохнуть.

На глазах мелеет река, где-то в горах растаял весь снег, иссякли ручейки, питающие Кахтану. Обнажилась широкая галечная коса. На ней застряли два сухих, обкатанных до белизны тополя и несколько пней с корнями-щупальцами, притащенных половодьем. На берегу рыбьи скелеты и головы.

Сквозь мелкую прозрачную воду было видно, как, обдираясь телами о камни, горбуша судорожно стремится выброситься на берег. Течение переворачивало рыбин на спину, волокло прочь, но они из последних сил работали хвостом, яростно извиваясь. Туловища их были ободраны, мясо висело клочьями. Крупный самец слабо рванулся вверх, чтобы зубастым ртом хватить губительного для него воздуха. Попытка не удалась, он замер, слабо шевеля плавниками, набираясь сил.

Кузьмич встал, затопал ногами по земле, отпугивая рыбу, словно этим мог заставить ее забыть о зове природы и жить дальше. Но горбуша продолжала пробираться к берегу, и Сальников устрашился этого массового неопределенного стремления рыбы к гибели. Не чьей-то посторонней волей положен ей предел, а внутренним устройством. Загадочная рыба. Плавает в морях, пришла пора метать икру — возвращается в родную речку, откуда мальком ушла мыкаться по свету. Как дорогу находит — никто не знает. После нереста, дав жизнь потомству, выбрасывается на берег, чтобы не загрязнять собою воду. Выходит, дальше жить незачем. «А мы, видишь, за жизнь цепляемся, — рассудил Кузьмич. — И толку вроде мало, а помирать не хочется. Так уж тебя скрутит — не дыхнуть, жизни не рад. Отпустит чуть, глянешь на солнце или там на дерево — и оно хорошо, удовольствие старому хрычу».

Он прищурясь, долгим взглядом посмотрел на умирающих рыб и направился к движку. Дернул стартер — мотор чихнул густым дымом и смолк. Снова дернул — отказывается трудиться. «Эх, незадача! — крякнул Кузьмич. — Возись теперь с тобой!» Полчаса ковырялся, пока дробные чужеродные звуки не понеслись над рекой. Из прохудившихся шлангов тугими блестящими лучами ударила вода. Сальников бросился наверх.

Наполнил бочки и, мокрый с ног до головы, побежал к реке, выключил движок. Стало оглушительно тихо. Уныло запищал разморенный жарой комар.

— Ты-то, пискун, на что жалуешься? — вслух сказал Семен Кузьмич. — У меня вон песцы голодают и то ничего, молчат.

Дело к вечеру, а жарче, чем днем. Отовсюду тепло исходило — от камней, земли, столбов, даже чудилось, от каждой травинки. Настоящая парилка. Кузьмич быстренько обсох, пошел в дом — жару переждать и «бабки» заодно подбить. Сидел в прохладе, на стуле, счетами щелкал, будто конторский служащий. Приход кормов, расход, такого-то числа такой рацион, на следующий день этакий. Должно быть, никому уже не нужна эта писанина, а привычка срабатывает — до последнего момента надо дела в порядке держать. Расправившись с бумагами, аккуратно сложил их в папку.

Сердце поднывало, дышалось с трудом, пот прошибал — совсем стал развалиной, считай, без работы умаялся. Лег головой на стол и внезапно задремал, как отрубился.

Сколько спал, неизвестно. Очнулся с тяжелой тоской, будто только что потерял близкого человека, и не сразу сообразил, где находится. Сквозь окно прямо на него падал сноп света, разрезанный темными полосами оконной рамы. А кругом сумрак. Кузьмич ошалело огляделся — угораздило же уснуть перед закатом… Теперь не сразу очухаешься и долго еще на душе будет саднить.

Сполоснул лицо, чуть приободрился, а все равно смутно было и тревожно. Ослабевшее солнце висело над сизыми сопками. Откуда-то, словно для его проводов, появились облака и застыли, по сторонам. Река будто расплавилась — ни морщинки, ни водоворотика. С пронзительной резкостью отражались вершины дальних сопок, куда-то в бездонную глубь уходила вниз вершиной темная скала, опрокинутые деревья виднелись четче и красивее, чем росшие на берегу. И стояла такая торжественная неземная тишина, что Кузьмичу стало не по себе. Казалось, будто в другой мир попал. Все вокруг знакомое, сотни раз виданное, но и другое, не такое, как всегда. Подумалось, что один остался, что в какое-то мгновение все переменилось. Знал же: ерунда, блажь все это, а жутковато было.

— Все ж таки без людей плохо, — громко сказал, чтоб прогнать наваждение. — В гости к кому вечером сходить?

Не любил он себя навязывать, как-то на отшибе от сельчан жил, хотя ни с кем не ругался, не ссорился. Зайдет кто к нему — милости просим, а чтоб собой, старым и хворым, кого обременять…

«Больно красиво, — подумал он, глядя на реку и сопки. — Должно быть, таким перед смертью все кажется».

Чтобы перебить ненужные мысли, стал сам с собой обсуждать: использовать сегодня мешок юколы, который выманил у знакомого каюра и держал на крайний случай, или до завтра погодить? Похоже, корма сегодня не видать. Пошел проверить, в сохранности ли вяленая рыба.

Услыхал слабое тарахтение — руку к уху приложил: не мясо ли везут? Тарахтение усиливалось, и вскоре он увидел, что к ферме, бойко лязгая провисшими гусеницами, бежал трактор, а за ним подпрыгивала тележка. «Вон как шпарит, что на легковой машине! — с удовольствием отметил Семен Кузьмич. — Кто ж это такой бравый выискался?» Забыл о своем печальном настроении. Ну их к бесу — эти красивые облака, речку и тишину неестественную. Делом надо заниматься! Не время еще с миром прощаться. Разглядел в кабине человека — да никак это сам Стрельцов? Точно он, лысиной блестит! Ну, Иван Иванович, порадовал старика!

— Куда подруливать? — спросил Стрельцов, отодвинув в сторону дверцу.

— Давай сюда, милок, за мной!

Кузьмич вприпрыжку пустился, словно боясь упустить трактор.

Торопливо начал сбрасывать на землю нерпичьи тушки. Стрельцов, помедлив возле трактора, забрался в тележку. Кузьмич замахал на него руками:

— Не надо, не надо. Запачкаешься, жена домой не