Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Вдвоем до утра утепляли клетки. Может, и лишнее: песцы к холодам привыкли, но лучше подальше от беды. С того времени жена ему помогала. Отработает свое в детсаде — и на ферму. Почти год вдвоем мыкались. Затем легче пошло, Кузьмич опыта поднабрался, помощников выделили. А как увидели, что прибыль получается, прикупили сотню песцов, кормом бесперебойно обеспечивали. Незаметно ферма выдвинулась на первый план. Про Кузьмича в газетах — передовик, на районную доску Почета портрет прикрепили, до сих пор не сняли. А жена с той зимы прихварывать начала, хроническое воспаление легких получила. Бобылем остался. Может, и ни при чем ферма, да кто знает… И ферму не удалось сохранить. Все рушится.

* * *

Ни утром, как обещали, корм не подвезли, ни к обеду. Семен Кузьмич сварил остаток рыбы, полкотла не набралось, разнес песцам. Да разве этим количеством напитаешь такую ораву? Смотрят просительно на Кузьмича, недовольно повизгивают. Опять надо идти к Стрельцову, ругаться, время терять, нервы тратить. Делать нечего, отправился Сальников в село.

День снова выдался сухим и жарким. Редко такое лето бывает — за полтора месяца и маленького дождика не выпало, мальчишки в реке купаются, а обычно в нее не зайти. «Все меняется, — думал Сальников. — Климат и тот другим стал».

Он прошел, не останавливаясь, мимо своего дома — нечего там делать. Словно чужим стал дом. Пусто в селе. Не сидят здесь на скамейках старики, как это водится на материке. Здесь получил человек пенсию — и на родину. Редко кто остается доживать.

Не доходя до нового двухквартирного дома, Семен Кузьмич услышал дребезжащий стук и невольно ускорил шаги, неизвестно чем обеспокоенный. Так и есть — Лешка Чупров колотит по оконной раме, будто гвозди вбивает. Опять к бывшей жене цепляется. Нет у парня уважения к себе — баба его гонит, а он никак не может отстать.

— Уйди от меня! — кричала в форточку жена. — Я в милицию сообщу! Дай мне спокойно жить!

— Не дам! Не дам, гадина! — разорялся Лешка. — Открывай, тебе говорю, стерва!

У Семена Кузьмича окончательно упало настроение — не любил он шума, скандала, ругани. «Эк их надирает! И что не поделили? Проживут свой век в ругани, опомнятся — поздно будет». Свихнулся Лешка, одна злость в нем играет. Да и как может человек хорошо себя чувствовать, если от него другим только вред и неприятность.

— Кончай, Лешка, дурью маяться! — крикнул Чупрову. — Перестань срамиться, людей постыдись!

Лешка обернулся в его сторону.

— А, Кузьмич, здорово! Ты иди, ничего, все будет в ажуре. Это дело мое, семейное.

— То-то семейное, — пробормотал Сальников. — На всю улицу хай поднял!

Постоял в раздумье, но не придумал таких слов, чтобы образумить Лешку. «Кто сейчас стариков слушает! Норовят по-своему жить, а не получается. Им бы радоваться да уважать друг друга, а они колобродят. Женка-то Лешкина, видать, тоже хорошая штучка. Нет чтобы успокоить Лешку, так нарочно дразнит».

Расстроенный, он направился к Стрельцову. Не успел рта открыть, как тот начал оправдываться:

— Знаю, знаю, что нет корма, но ничего не могу сделать. Трактор на сане занят.

— Так дело не пойдет, Иванович! — начал заводиться Сальников. — Так мы зверей раньше срока погубим!

— Ох, как мне все надоело! — воскликнул Стрельцов и шумно вздохнул. — Скорее бы начали переселять!

— Тебе-то что за корысть?

— Может, с места стронусь, подамся куда-нибудь…

Помолчали…

— Я так просто от тебя не отвяжусь, — твердо сказал Семен Кузьмич. — Или кормом обеспечивай, или пиши расписку. Так, мол, и так, из-за своей халатности загубил песцов. Воздухом же они не будут кормиться.

— Да пойми ты, Кузьмич, не согласится тракторист вечером работать!

— Мое какое дело! Ты должен кормом обеспечить. Что же мне — каждый дань Громову трезвонить?

Стрельцов крякнул от досады.

— Ну, прицепился, Кузьмич, как банный лист! Ладно, сделаю. Если что, сам привезу.

— Смотри, подведешь — буду жаловаться Громову. И не хочется, а придется.

— Не сидится тебе, Кузьмич, — задумчиво сказал Стрельцов. — Вышел бы на пенсию, купил на юге домик и жил бы в свое удовольствие…

— Нечего мне там делать, здесь уж и похоронят. А ты мне вот что, Иванович, скажи. Ты молодой еще, должен знать. Скажи, чего вам не хватает, почему дурью маетесь? Лешка Чупров жену гоняет, ты как сонная рыба. Да и на других посмотреть… Ну ровно вас чужой дядя жить заставляет.

Стрельцов обиделся.

— Ну спасибо, Кузьмич, удружил! Нашел, с кем сравнить.

— Извини, Иван Иванович, — Сальников смутился. — Я тебя не равняю, язык не так повернулся. Я к тому, что вроде вы как недовольные, чего-то еще надо! А чего надо-то?

Стрельцов махнул рукой.

— Э, Кузьмич, не знаю чего. После войны, помню, новый ватник справишь, так месяц радуешься. Сейчас вон ковер на всю стену отхватили, а так подумать — гори он синим пламенем! Не знаю, Кузьмич… Я тебе не лектор, чтобы на вопросы отвечать.

— Ну, ладно, извини, если что не так, — виновато сказал Сальников. — Занесло меня маленько… А насчет корма побеспокойся. Прошу тебя…

На улице солнце жгло вовсю, в полуботинки набивалась горячая пыль. «Хоть бы дождичек брызнул, благодать была бы. И земля бы освежилась, и самому легче стало бы дышать».

— Помогите! Помогите! — раздался пронзительный женский вопль, дикий и невероятный в сонной знойной тишине. Сальников бросился за дом, откуда доносился крик. Чупров обеими руками вцепился в горло жены и яростным шепотом приговаривал, словно удивляясь самому себе:

— Задушу ведь, задушу!

— Отпусти немедля! — подскочил Сальников.

— Отстань, Кузьмич, зашибу! Это мое дело, не лезь!

Семен Кузьмич схватил его за руки, беспомощно оглядываясь — одному не справиться, нет сил. «Ведь задушит, стервец!» На счастье, в отдалении появился пацан.

— Эй, малый! — задыхаясь, крикнул Кузьмич. — Беги скорее, Стрельцова зови!

— Будь другом, Кузьмич, отпусти! — хрипел Чупров. — Тебе же лучше будет. Не лезь, Кузьмич, добром говорю!

— На старика руку поднимать! — упирался изо всех сил Семен Кузьмич. — Не выйдет! Брось, говорю, бабу!

Женщине все-таки удалось вырваться. Сальников, изнемогая, держал Чупрова за руки, чувствуя, что вот-вот отпустит.

— Все равно ей не жить на земле! — выкрикнул Чупров и ринулся к жене.

Подбежавший Стрельцов загородил ему дорогу.

— Это тебе даром не пройдет, шаромыга несчастный! — грозила жена. — Сегодня же позвоню, чтобы тебя забрали! Все припомню, как ты надо мной измывался!

— Молчи ты! — заорал Лешка, тщетно подбирая самое оскорбительное слово. Но лишь зубами заскрипел и замотал головой.

— Ты уйди, уйди, пожалуйста, Элла Михайловна, — попросил Стрельцов. — Мы его утихомирим. Вот еще задача на мою голову! Милиционер я, что ли?

— Сажайте! Ничего не боюсь! — зло выкрикнул Чупров и, схватив доску, ударил по