Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

— Какая больница? Что ты выдумываешь? Я же его недавно видел. Более или менее здоров.

— Значит, ты не знаешь… Сегодня ночью какой-то там хулиган хотел сонного милиционера побить. Сальников бросился защищать, ну тот в суматохе его задел. В тяжелом состоянии Сальников.

— Какая нелепость, — растерянно сказал Дмитрий Яковлевич. — Это ведь Чупров. Есть там такой…

«Какая нелепость, какая нелепость… — повторял он про себя. — Кто же мог такое предусмотреть? Эх, Кузьмич, зачем нужно было вмешиваться! Ведь силы-то у него, как у ребенка, где ему было справиться с хулиганом!» И почувствовал неясную вину перед ним. В чем это вина, разумно не объяснить. Чупрова не забрал с собой? Так повода не было, и прав у него нет на это. Ферма? Ну, это дело экономическое, отношения между людьми здесь ни при чем. Не в чем себя упрекнуть. А чувство было похоже на то, какое испытывает здоровый человек у постели безнадежно больного. И не виноват вроде ни в чем, а как-то совестно и неловко.

Пригласили заходить в кабинет. Рассаживались, двигая стульями, за длинным столом. Громов слышал, как председатель исполкома обратился к главврачу.

— Леонид Григорьевич, у тебя там все готово? Вдруг Сальникову понадобится делать операцию.

— Мы, Павел Иванович, всегда готовы.

— Как он там? — обратился к нему Громов. — Серьезное что-нибудь?

— Пока неизвестно. Привезут, тогда будет ясно. Возможно, задет позвоночник.

Началось заседание. Громов слушал невнимательно, да и обсуждаемые вопросы не имели к колхозу отношения. «Все-таки каждый достойный человек у нас на виду, — подумал он. — Где еще, кроме Камчатки, несчастье с простым колхозником вызвало бы такое беспокойство? Надо чем-то помочь Сальникову. А что мы можем сделать? Материальную, помощь окажем, само собой. Пенсию, наверное, можно дать побольше. А что же теперь делать с фермой, кого поставить? Не сдадим шкурки первым сортом — большой понесем убыток. Да, все-таки Кузьмич в своем роде незаменимый человек».

VIII

Утром в доме Сальникова собрался народ. Двигались, суетились, что-то искали. Семен Кузьмич безучастно лежал — действовать по своей воле он не мог, оставалось ждать, что решат другие, что они сделают с ним. Ощущение полной беспомощности было непривычно и тягостно. Он попробовал приподняться, тихонько охнул и бессильно упал на подушку. Над ним наклонился испуганный Анатолий, шепотом спросил:

— Как ты, батя? Лежи, лежи, не двигайся.

— Ничего, Толька, я живучий. Ты чего шепчешь? И другим скажи, пусть громко говорят. А то ровно при покойнике.

— Да мы думали, ты спишь…

— Стрельцова кликни ко мне, а то уж скоро повезете и не успею с ним поговорить. Ты вот что, Иванович, — сказал подошедшему Стрельцову. — Сегодня же подбери людей. Что хочешь делай, а двух-трех человек пошли.

— Не беспокойся, Семен Кузьмич, все сделаем. Разве я не понимаю? Я…

— Чего это вдруг стал таким понятливым! — перебил его Сальников. — То никакого понятия, теперь разом все… Загубишь песцов — с тебя спросят. Дело уголовное. Не мои звери — общественные. Ты бумагу бери и записывай, что к чему.

Он долго говорил, что и как следует делать.

— Двигаться надо, батя, — сказал Анатолий. — Мы тебя на одеяле понесем…

— Смотри, Иванович, пусть делают, как я говорю. Буду, из больницы вам циркуляры высылать.

— Да я, Кузьмич, сам за ферму возьмусь! — воскликнул Стрельцов.

— А что? Тебе не мешает размяться. Может, и додержите до зимы…

— Ты раньше вернешься.

— Вернусь… — то ли спросил, то ли подтвердил Сальников.

Он обвел взглядом кухню, увидел фикус. Половина листьев так и осталась в пыли. Защипало глаза, Кузьмич отвернулся и глухо сказал:

— Несите, чего там…

В лодке были постланы доски, на них — меховой спальник. Сальникова осторожно уложили, потом Сновидов пошел за Чупровым. Толька оттолкнул дюральку от берега, опустил мотор и ждал, придерживая лодку за борта. Стрельцов стоял рядом, поправляя одеяло.

— Слушай, Кузьмич, — внезапно выпалил он. — А если я докладную кому-нибудь напишу? Насчет фермы, а?

— Я уже в голове сочинил, из Тигиля отошлю. А настрочи. Коли хочешь. Воля твоя.

— Я напишу, напишу, — заторопился Стрельцов, будто не веря себе.

К реке, опустив голову, не глядя по сторонам, шел Чупров. Рубаха расстегнута, сбоку выбилась из брюк. «Стыдно все-таки ироду», — сердито подумал Кузьмич.

Анатолий забрался в лодку, тихонько отгреб веслом, потом завел мотор. Лодка дернулась вперед. Удалялись люди, стоявшие на берегу, стали видны крыши дальних домов. Высокий берег двигался назад. У клуба Кузьмич заметил одинокую женщину, узнал бывшую жену Лешки Чупрова. Теперь у нее будет спокойная жизнь, чужая беда обернулась для нее пользой. А может, казнится, что снова Лешка стал преступником?

Кончились последние строения, дальше потянулись стога сена, а потом не осталось на берегу никаких следов человека. Семену Кузьмичу стало страшно, будто навсегда покинул село. Рассердился на себя: «Что я разнюнился! Может, пустяк какой, через неделю вылечат!» Да вряд ли от пустяка человек становится неподвижным кулем.

Однообразно тарахтел мотор, лодка покачивалась, убаюкивала. Сальников забылся, задремал. Почудилось, будто лежит он занесенный сугробом, снег набивается под одежду, лицо как деревянное, ноги отнялись. «Теперь мне конец!» — подумал Семен Кузьмич, замотал головой и с усилием открыл глаза. Над ним было бледное пустое небо. Чуть приподнял голову — увидел перед собой парня, похожего на Тольку. «Да это и есть Толька, — удивился Кузьмич. — Я уже было подумал, что на тот свет по небу лечу…» Чего-то не хватало. Не сразу понял: мотора не слышно. Неужто приехали? Посмотрел — безлюдные берега. «Заглох? Ну и пусть. Все равно». Знобило. Хотел окликнуть сына, передумал, — одежонкой не согреешься, холод изнутри идет.

«А ведь я всерьез замерзал. В тундре. Давно. Колхоза тогда еще не было. Постой, кому ж я рассказываю? Я тебе, Аня, рассказываю, как будто бы ты рядом и слышишь меня. Тогда я помалкивал, чтобы не расстраивать тебя попусту. Потом забыл. Мы с каюром… как же его звали? Илья. Мы с Ильей искали стойбище Нутанвата. Попали в пургу, без этого не обходится, дело обычное. Да только у нас всего четыре юколы осталось и на людей, и на собак. Коряки знаешь ведь как кочевали? На сотни верст. Рассчитывали доехать через три дня — проплутали неделю. Пурга навалилась. Легли в снег с собаками. Сколько дней пролежали — не понять. Сны дивные, сладкие снятся. А то ровно душит кто-то лохматый, воздуху не хватает. Тогда дырочек в снегу напротыкаешь — легче. Лежали как медведи — вспомнить смешно. И всё спали. Очнулся я как-то и точно знаю: скоро замерзну. Не поверишь — легко и радостно стало. Всему