Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Рассказ

— Раз, два, три… пятнадцать красного — проверяй! — крикнула кладовщица Зина, кидая Ленке отрез блестящего новенького сатина.

Ленка только нетерпеливо махнула рукой.

— «Этот мир придуман не нами, этот мир придуман не мной», — по привычке напевала она.

Когда началась эта странная Ленкина болезнь, сама она припомнить не могла. Наверное, очень давно. Ленка всегда пела. Пела громко, во весь голос, дома, в комнате. Чуть потише — на кухне, когда готовила у плиты, Шепотом пела на улице и, чтобы не казалось, что она разговаривает сама с собой, сжимала губы при встрече со знакомыми. По дороге в институт, прижатая полусонными людьми к дверям электрички метро, она тоже пела, правда мысленно, про себя, незаметно отстукивая такт. Иногда мелодия прорывалась, и Ленка смущенно оглядывалась по сторонам. И походка ее, подчиненная бесконечному ритму, была быстрой или медленной в зависимости от мелодии.

Кто-то из друзей сказал Ленке, что у нее — «мания пения», и она совершенно серьезно собиралась сходить к врачу, но все было некогда. Просыпаясь ночью, Ленка ловила себя на том, что продолжает мотив, который напевала во сне. Последнее время это были песни Аллы Пугачевой.

— Пятнадцать синего, считай! — Зина сняла с деревянного метра кусок шуршащего сатина и, выйдя из-за прилавка, вложила его в Ленкины руки. — Куда тебе столько? — поинтересовалась она, одергивая на располневшей талии трикотажную футболку с портретом Демиса Руссоса.

— Так ведь праздник же! Карнавал! Вы разве не в курсе? — поразилась Ленка.

Девчонки из ее отряда подбежали мигом. Ленка не меряя, на глаз, с треском разрывала на куски материю, раздавая ее направо и налево.

— На Красную шапочку — два метра…

— На принцессу? Синего? Полтора…

— Джульетте — метр…

— А вы что же? Подходите, не стесняйтесь, — пригласила Ленка троих мальчишек постарше, скромно топтавшихся в стороне.

— А мы не из вашего отряда.

— Знаю. Всем хватит. Вам на что?

— На три мушкетера…

— Сколько? Метров пять — годится? — спросила Ленка, обращаясь к самому высокому из них, в новеньких джинсах.

— Я думаю, — ответил тот срывающимся басом.

— «Жил да был, жил да был, жил да был один король…» — распевала Ленка, с удовольствием отмеривая сатин руками. Маленькая ее фигурка в брюках и собственноручно связанном свитере утонула в полотнищах сатина. Когда минут через десять к Ленке подбежали девочки, дежурившие в столовой, им уже ничего не досталось, и они, чуть не плача, ушли ни с чем обратно, накрывать столы к ужину.

Карнавал получился на славу. Собственно, это был не карнавал, а прощальный вечер на берегу большого озера. Прощались с каникулами, с летом, с лагерем. В суете и хлопотах — она отвечала за самодеятельность и аккомпанировала старшим девочкам на гитаре — Ленка даже не успела заметить, был ли кто-нибудь еще, кроме трех мушкетеров, в карнавальном костюме.

Не до этого было: в свои девятнадцать лет Ленка переживала очередную, десятую или одиннадцатую по счету, любовь. На этот раз все ее мысли были заняты воспитателем отряда Мишкой Дылбой, которого за высоченный рост и созвучную фамилию, естественно, прозвали Дылдой. У Мишки были выпуклые карие глаза, чуть вьющиеся черные волосы и длинные, хорошо развитые ноги. Походка его напоминала бег марафонца в начале дистанции.

Ленкина влюбленность вовсе не мешала ей ругаться с Мишкой из-за его непедагогического поведения: он то и дело награждал озорных третьеклашек пинком под зад — «давал полноска» — так он называл этот воспитательный прием. Но, несмотря на это, мальчишки его любили и не оставляли ни на минуту в покое.

А что нравилось в нем Ленке — этого, пожалуй, она объяснить не могла. Чуть меньше, чем ей, Мишка нравился всем без исключения воспитателям и вожатым. А он, в свою очередь, ни одну из них не оставлял без внимания.

Если за обеденным столом не оказывалось вдруг Иры, всегда по локоть вымазанной красками — на ней лежала вся работа по оформлению, — Мишка встревоженно интересовался: «А где наша художница?» — и все замечали, что Иры действительно нет за столом. Стоило заболеть Наташе, воспитательнице самого младшего отряда, он по нескольку раз в день забегал в изолятор, справляясь о ее здоровье. Один лишь Мишка догадался поздравить с днем рождения старшую вожатую и преподнести ей букет полевых цветов, и только благодаря его заботам кладовщица Зина курила свои любимые сигареты — Мишка снабжал ее бесперебойно в обмен на какие-то дефицитные инструменты.

Но никого из них Мишка не катал на самодельном катере. Только Ленку. И только с ней он улетал после отбоя на мотоцикле. Они неслись с такой скоростью, что Ленка теряла ощущение времени и пространства, чувствуя только струи холодных и теплых воздушных потоков. Когда Мишка, не сбавляя скорости, оборачивался к ней и мгновенно чмокал в прохладную щеку, у Ленки от страха буквально останавливалось сердце.

— Любишь?

— Люблю-люблю! — скороговоркой выпаливала она, заставляя его смотреть вперед, на дорогу, с ужасом вспоминая при этом фотографии дорожных катастроф в «Окнах ГАИ».

Мишка был старше на целых три года и ухаживал за ней старательно: в столовой от окошка раздаточной приносил обед на двоих, а потом собирал грязную посуду. В банные дни перемывал всех мальчишек, а когда возвращался из города, непременно привозил что-нибудь вкусное: миндаль в сахаре или халву. И долгоиграющий диск Аллы Пугачевой тоже подарил, узнав, что Ленка обожает ее песни.

Мишка работал в объединении по ремонту сложной бытовой техники и был мастером на все руки. Именно поэтому старшая вожатая относилась к драгоценному кадру с особым почтением и часто отпускала в город.

В такие дни Ленка ходила грустная, не отвечала на шутки. После отбоя она долго не могла заснуть и без конца крутила свою единственную пластинку на дребезжащем от старости «Юбилее», приглушив громкость до предела. Под эту же музыку они неистово целовались в Ленкиной комнатушке на первом этаже деревянной дачи, когда Мишка возвращался.

Карнавал закончился только под утро, когда над озером поднялся густой холодный туман и в нем утонула бревенчатая баня, стоявшая на самом берегу. На месте большого костра еще вились белесые струйки дыма, но он уже не грел. Вокруг, на вытоптанной лысой поляне, курчавились разноцветными завитками ленты серпантина, валялись пустые пакеты от конфетти и подпаленные огнем костра лоскутки красного и синего сатина.

На следующий день выдавали зарплату. Ленка стояла и очереди, гадая, сколько получит за месяц работы и хватит ли этих денег до возвращения родителей.

— Фамилия?

— Смирнова.

— Смирнова? — переспросила кассирша, выглядывая из-за низенького окошка. — Вас в списке нет.

— Как нет? — опешила Ленка.

— Так нет. Зайдите в бухгалтерию.

Бухгалтер, мужчина лет сорока восьми, с