Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Колмакова еще не рождали в его воображении точного зрительного образа, еще не стали, хоть временно, частью его жизни. И он пытался укоротить этот непременный период привыкания к новому, чтобы скорее вжиться, влезть в материал предстоящей работы и уж не путаться, не отвлекаться потом. В этом, в дотошном изучении другого, чужого для него дела, — конечно, в доступных пределах, — и была, по мнению Колмакова, сущность всякого творчества. В умении проживать чужие жизни, как свою собственную. А для этого нужно было знать эти жизни, знать людей и их профессии.

Ленивый фонтанчик мутной белой жидкости поднялся над скважиной. Керноприемник уже тащили лебедкой назад, на поверхность.

— Какая глубина? — крикнул Колмаков парню за лебедкой и, не удержавшись от соблазна показать свою осведомленность, спросил тут же: — Сейчас керн будете выбивать?

— Сто девяносто. Только, начал бурить. Понедельник начал. Вчера авария был, — коверкая слова, ответил парень-узбек, не отрывая глаз от вылезающего из скважины троса лебедки. — Керн надо каждый сто метров выбивать, — добавил он погодя.

— Витя, — тронул его за плечо Борька Лапин и протянул пиалу с чаем, — за доставку к дыре пятнадцать копеек.

Борька уже скинул рубаху и закатал по колено трико. Тучный живот его вывалился наружу.

— Это ты на чаевых откормился? — усмехнулся Колмаков, похлопав Борьку по животу.

— А это, Витя, от беспокойной жизни и нерегулярного питания. Можно сказать, от постоянной тоски по домашним котлетам. — Борька погладил живот ладонью. — А Иван говорит, сегодня нет съемок. Чего ты торчишь тут?

Колмаков подумал, что Борька прав, — какая тут домашняя пища? Лишь бы набить чем желудок, чтобы забыть о нем на время. Ведь все в их жизни, кочевой и неустроенной, подчинено делу, а на заботы о себе мало остается времени, да и возможности не всегда бывают. И по-разному все они относятся к своей судьбе, к этим беспрестанным экспедициям, к временному гостиничному уюту, к отсутствию домашней жратвы. Многие клянут все на чем свет стоит, вечно ворчат и обещают бросить к чертям эту дурацкую работу, найти тихое место, где с девяти до шести и час на обед. Но кончается экспедиция, и те же ворчуны едут в новую и снова ворчат. Только никуда не уходят, потому что такая уж это зараза — кино, почти неизлечимая. И это здорово, что Борька шутит над неустроенным своим житьем, — все равно ведь не уйти.

Колмаков поддержал его шутливый тон и ответил:

— Готовлюсь на помбура. По мне работенка?

— Пыльная, — поморщился Борька, проведя мизинцем по краю лебедки. — Глушь. Даже не Саратов! А правильно я говорю? — обратился он к парню у скважины.

Буровики засмеялись.

Когда достали и выбили керн — каменные гладкие колбаски с красивыми разноцветными прожилками и вкраплениями, — буровики снова запустили станок.

Буровой снаряд сначала медленно, потом быстрее, быстрее завращался. Пол завибрировал, и щекотно стало ступням ног на помосте. Колмаков решил, что все вращение придется снимать с рук, чтобы телом гасить вибрацию.

В домике-конурке, где сидели дядя Саша и вся съемочная группа, кипел на электроплитке чайник, что-то далекое и непонятное бормотала вполголоса трескучая рация, урчал холодильник и жужжали мухи. На столе лежали персики, кишмиш, стояли пиалушки с зелеными чаинками на дне.

Колмаков сел на лавку и поставил пиалу на колено.

— Не нравится? — спросил дядя Саша, кивая на чай.

Колмаков неопределенно пожал плечами.

— Привыкнешь. — Дядя Саша полез в стол, достал кулек и, развернув бумагу, сыпанул на тарелку белых конфет-подушечек. — Попробуй так… — Он замешкался, как будто подбирая нужное слово. — Вприкуску. Мало чая пьешь, откуда силы возьмешь?

— Спасибо, — поблагодарил Колмаков и положил конфету за щеку.

Он осмотрел внутренность домика, задержавшись глазами на развешанных по стенам вымпелах, грамотах, графиках проходки, бюллетенях соцсоревнования. Мухи залепили стекла единственного окошечка, лениво ползали по занавескам. Дядя Саша отгонял их от пищи, периодически привычно взмахивая большой загорелой рукой над столом. Иван что-то помечал в сценарии. Борька Лапин принялся заваривать чай. А Юрасик от нечего делать резался в замусоленные карты с ассистентом Ивана Задолжанским.

Колмаков подумал, что это вот и есть теперь место их работы, где предстоит провести два месяца бок о бок с дядей Сашей, с парнями из его бригады. И что за люди это, какими они окажутся? Два месяца жизни: съемки, споры, ожидания, горячий зеленый чай из замызганных пиалушек, музыка по транзисторному приемнику «ВЭФ», что стоит на холодильнике, мухи, солнце, пыльная дорога на буровую и с буровой. Два месяца жизни…

Он подумал, как по приезде расскажет обо всем этом Катерине, а может, и не расскажет, забудет, привыкнет и забудет, замотается в обычной, ненадоедающей однообразности своей работы: свет, композиция, экспонометр, соотношение яркостей, оптика, пленка… Да мало ли их, забот и заботок, нужных мелочей, которые требуют внимания?

Колмаков отхлебнул свежего чая, который подлил ему в пиалу Борька Лапин, и обжег язык.

— Сдурел, что ли? — крикнул он Борьке. — Предупреждать же надо!

— А ты, как осветители, когда обожгутся, — загоготал Борька, — помочись на него! Помогает!

Ребята засмеялись. Колмаков тоже улыбнулся.

По дороге в гостиницу шофер Михти, который попросил звать себя Мишей, сказал, что недалеко за городом от реки Чирчик отведена вода в специальный бассейн, чтобы можно было купаться. Сама река была мелкой, с быстрым течением и каменистым дном.

На полпути свернули к бассейну, — все рвались к прохладе, к воде. Только Задолжанского высадили у автобусной остановки. Он поехал в Ташкент, где жили его родственники, обещал утром вернуться.

4

Бассейн имел форму ровного прямоугольника и зарос по берегам ивой с серебристыми узкими листьями. Неподалеку за стеной пирамидальных тополей распласталось поле хлопчатника, перепоясанное легкой паутиной дождевальной установки.

Долгожданная прохлада обожгла кожу. Вода защекотала, струясь вдоль тела. Колмаков поплыл вслед за Иваном, но вскоре отстал и лег отдохнуть на спину, закрыв глаза, чтобы не видеть солнца.

Юрасик и Борька Лапин забыли плавки в Ленинграде и еще возились на берегу, придавая своим цветастым трусам подобающий вид.

Выходя на берег, Колмаков обрызгал Борьку, который, оступаясь и поеживаясь, входил в воду. Борька завизжал, тяжело уронил свое тело в бассейн, шлепнувшись животом о поверхность воды, и, сопя, отфыркиваясь, медленно поплыл по-собачьи, подгребая руками под себя.

Колмаков растянулся на горячей бетонной скамейке, смахнув предварительно с нее песок и мелкие камешки. У него было такое ощущение, будто он затерялся в чужой далекой стороне, будто это теперь навсегда и нет ему возврата. Это как одна из тех песчинок со скамейки, упала на новое место, подчинившись чьей-то навязанной ей воле, слилась с тысячами