Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

понимаю, что мы с тобой тут сбоку припека, наше кино второсортное, научно-популярное… Болты в томате… Какое уж тут творчество? Да знаешь, обидно как-то себя со счетов сбрасывать. Ведь мы тоже можем! Творим иногда. А эти ж ни черта! Эти во все играют, как в детстве. Они и из детства-то к старости выходят, чтобы тут же и впасть в него снова.

— Так-то оно так… — проговорил Колмаков, закуривая на ходу. Он даже растерялся от этой Ивановой тирады и еще не сообразил как следует, что к чему. — Но мне плевать, Иван Николаич, что они там знают, а чего не знают. Бог с ними. Может, они мудрее тебя станут со временем. Чего ты на них ополчился? Они ведь тоже где-то вкалывают в поте лица своего. Ну не на буровой, не в коровнике… Ну и что?

— Да нет… Какое ополчился?.. — сказал Иван как-то даже виновато. — Раз оно так в жизни, то что уж… И дай им, как говорится… Чтобы стали мудрее… Но иной раз задумаешься, и больно. Хоть плачь от боли этой! Как же так, думаешь? Что же делать? Потом проходит. Забывается, что ли? Да нет! А как-то притупляется… И вроде по-прежнему живешь с раной в душе, а уж как бы что-то другое есть, светлое, как бы прощаешь всех… Куда-то уж и стремится душа, к каким-то высотам… Во что-то веришь опять… Сам еще не чуешь во что, а веришь. Во что-то хорошее. Думаешь, не зря все это кругом, и ты сам не зря, и есть, есть впереди что-то, ради чего стоит…

Колмаков смолчал.

Давно стемнело, а они все шли, держа направление на редкие огни вдалеке. Машины обгоняли, освещая их желтым светом фар. Колмаков машинально следил, как его тень, вытягивающаяся по дороге при появлении машины, сокращается, забирая в сторону, и вовсе исчезает, когда машина проносится мимо.

Они давно перестали голосовать. Все разно никто не тормозил.

— Все-таки чертовски глупо, — проговорил Иван упавшим голосом, — тащиться здесь по дороге, глупо смотреть на эти огни и ждать их приближения и ругать этих самодовольных владельцев собственного транспорта за то, что они боятся подобрать двух незнакомых дураков, прозевавших последний автобус… Слушай, может, мы не туда идем?

Колмаков не ответил. В душе его шевельнулось прежнее чувство покинутости, одиночества. И потребовалось некоторое усилие, чтобы не поддаться ему, увлечься однообразным ритмом собственных шагов и мыслями о завтрашних съемках.

В гостиницу пришлось долго стучаться. Было около двух ночи. Старая женщина в белом халате пристально молча рассматривала их через толстое стекло двери, потом проворчала что-то по-узбекски и наконец открыла.

5

Утром по дороге на буровую, уже в горах, навстречу им попался небольшой табун лошадей. Все кругом настолько было выжжено солнцем, что Колмаков удивился и спросил шофера, чем лошади кормятся.

— Наши кони привыкли! — с неожиданной гордостью сказал Миша. — Наши кони колючку жуют, как верблюды. А весной, знаешь, какие горы весной? Зеленые! Тюльпаны, цветы всякие, как на клумбе. Весной горы… Зачем весной не приехали? Сейчас только на охоту могу взять. На кабана, на дикобраза. Поехали на ночь? Дикобраза сваришь — мясо нежное, как у кролика! Может, кабан набредет. Поехали?

Колмаков не рад был, что спросил про лошадей. Он не выспался, и все теперь нервировало его: и накатывающийся в открытые окна машины сухой зной, и желтая пыль при торможении, и ее противный скрежет на зубах, и даже болтовня Миши. И странно было, что и работать-то вроде не хотелось. Ничего не хотелось. Разве что оказаться дома… Закрыть глаза, потом открыть — и уже дома. Колмаков вспомнил, что в детстве он пробовал закрывать так глаза, затаив дыхание и веря в мгновенное свое перемещение в пространстве. Тогда ему казалось, что надо только очень захотеть, так захотеть, чтобы заломило в переносице, чтоб сердце онемело в своем непреодолимом желании. Это было с ним, когда мать настояла на своем и отправила его в пионерский лагерь на вторую смену подряд. Но перемещения тогда не получилось, как он ни жмурился, как ни желал его. Пришлось бежать из лагеря и добираться до дома на своих двоих.

— Ружье второе есть, — услышал Колмаков голос Миши. — Едем?

«Поди ты, какой любитель родного края!» — подумал Колмаков, но ответил, сдержав неприязнь:

— Спасибо, Миша. Я охоту не люблю.

Миша пожал плечами и уныло заключил:

— Я тебе хорошо сделать хотел…

Дядя Саша спал на топчане в домике у буревой, спал в сапогах, подложив под голову связку новеньких рукавиц, которые вчера Иван попросил его достать для съемок. Буровики работали с голыми руками, и это было нарушением техники безопасности. В учебном фильме все должно было быть выдержано по правилам, многие из которых в жизни никто не соблюдал. Но Колмаков старался учесть все. Ему уже приходилось переснимать целый эпизод из-за того, что ассистент режиссера забыл организовать покраску станков на прядильной фабрике.

Юрасик занялся своими фонарями, а Борька Лапин установил камеру на штатив и накрыл ее белой холстиной.

Лишь здесь Колмаков обнаружил, что на площадке нет Задолжанского. Он спросил о нем у Ивана, но тот только пожал плечами.

Дядя Саша, отработав ночную смену, остался помочь группе наладить съемки. Иван уговаривал его поехать домой, но дядя Саша, улыбаясь, отказывался.

И действительно, Колмаков скоро понял, что без дяди Саши ничего бы у них не вышло. Трудно было подстроиться к работе буровиков. У них был свой график проходки, который соблюдался неукоснительно. Но для съемки часто требовалось остановить станок, вместо спуска колонны поднимать ее. Еще недоразумения с языком…

— Подымай давай! — кричал Иван. — Ну! Подымай!

Колмаков смотрел в визир, камера работала, пленка летела впустую, а колонна, которой надлежало подниматься, стояла на месте. Иван бегал туда-сюда по деревянному настилу, размахивал сценарием, матерился шепотом, а молодой буровик делал трагическое лицо и спрашивал:

— Не так? Опять не так? Саид, глуши машину! Иван Никалавич, ты дядя Саша скажи!

Так и стали делать. Иван объяснял все дяде Саше, а тот, уже по-узбекски, руководил буровиками.

За смену с грехом пополам одолели четыре кадра. Иван, злой на весь белый свет, сел в машину и молча ждал, пока соберут аппаратуру Борька с Юрасиком. Колмакову самому пришлось поблагодарить дядю Сашу и буровиков Саида с Курбаном, которых снимали.

Возвращались молча.

В тесном гостиничном холле их встретил Задолжанский. Реденькая бороденка его была всклокочена, брюки помяты, рубашка расстегнута и связана концами на животе. Между полами рубашки бледнела впалая грудь Задолжанского, а ниже груди, самостоятельным холмиком,