Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

А я, может, ее, водку-то, и не пью. Я, может, деньги эти на другое хочу пустить. А он думает, если его администратором по совместительству назначили, то можно как из своего кармана расплачиваться!

Подкатил Миша на своем умытом «газике». Брезент кузова еще не просох и дымился паром, отдавал нагревающемуся дню драгоценную влагу и прохладу.

Борька с Юрасиком погрузили аппаратуру.

Вышел из гостиницы Иван, хмуро поздоровался с Колмаковым и сел на переднее сиденье машины, рядом с водителем.

По городу ехали молча. Миша принялся было мечтательно рассуждать, как в субботу поедет в горы охотиться, но замолк, не встретив сочувствия своим словам.

Когда выбрались за город, Иван обернулся и сказал Колмакову печальным голосом:

— Человека я обидел. У него аритмия.

— А что ли, слушал? — спросил Борька, ухмыляясь.

— Что? — нахмурился Иван.

— Как сердце у Задолжанского стучит? — уточнил Борька.

Иван не ответил.

— Не казнись, Иван Николаич, — успокоил его Юрасик. — Этому пройде сносу нет, когда на его мельницу воду гнать надо. Знаю я! Ты про деньги наши спросил? Жмется небось…

Иван нехотя сказал:

— После съемок зайдите — обещал выплатить.

Колмаков подумал, что вот и начались обычные трения, притирки, выяснения отношений в группе. Так часто бывало в долгих экспедициях. Кто-то строил козни, закручивал интрижки, кто-то ни во что не верил, кто-то, как сейчас Колмаков, был равнодушен ко всему происходящему, кто-то страдал от чужих козней и интрижек. Колмаков давно решил не обращать внимания на всякую околокиношную возню, на то, что не было связано с его непосредственным делом, а рождено помимо него, в стороне от настоящего, от того, что составляло лучшую часть его жизни. Все могло начаться с малого, — кого в какой гостиничный номер поселил директор картины. Почему этого в одноместный, а того — в трехместный? И накалялись страсти, и люди переставали здороваться друг с другом, и начинали шептаться с другими людьми в стремлении опорочить тех, с кем они не здоровались. Часто на этом не останавливались. Тогда на студию шли обвинительные телеграммы с требованиями отозвать неугодных из экспедиции, прислать замену. И для многих мелочная эта вражда длилась годами, изнуряя носителей самой вражды и мешая главному — созданию фильма.

Все это было глупой, страшной забавой взрослых людей, но ведь было, было! Колмаков боялся этого, просто боялся и закрывал на многое глаза, сохраняя себя для дела, для того, чтобы на экране появлялись дяди Саши и Саиды, чтобы не гас этот экран. И он знал, что не одинок в своем наивном стремлении избегать пустых мелочей ради главного и настоящего.

У дяди Саши на буровой часа два назад случилась авария. Он на бегу, громыхая по деревянному настилу тяжелыми сапогами, поздоровался со всеми, крикнул:

— Чаю, чаю попейте. Грунт тяжелый, колонна оборвалась. Мы скоро!

Он сказал это, улыбаясь виноватой улыбкой, каким-то просительным голосом, будто оправдывался за аварию, за то, что группа вынуждена по их милости простаивать. Это кольнуло Колмакова стыдом, и он подумал, что люди, знающие цену труду, бережно относятся и к чужому делу. Все ребята из съемочной группы ушли в бытовку и притихли там, наблюдая за торопливой работой буровиков. Дядя Саша, Саид и Курбан, голые по пояс, потные, перепачканные смазкой и белой промывочной жидкостью, вытаскивали, свечу за свечой, оборвавшуюся колонну из скважины. Колмаков знал из сценария, что все им надо делать быстро, потому что грунт может зажать обрывок колонны, а тогда все, — месяц работы, — пойдет насмарку. Он подумал, что и спасительное «мы тоже делаем свое нужное дело» тут тоже не подходит. Обязательно кто-то платит за успех их фильмов, кто-то — это те же Саид и Курбан, с которых сейчас ручьями течет пот и мышцы которых напряжены в долгом усилии.

Это чувство вины, вернее, вины и благодарности часто охватывало Колмакова в его работе. И вина была впереди, была не только в том, что съемки всегда мешали большой настоящей работе других людей, но главное в том, что не было до конца известно, как эта работа и эти люди получатся на экране и сможет ли его, Колмакова, труд искупить чужие затраты.

А уж потом было и чувство благодарности, когда фильм был готов, был удачен, когда его принимали и хвалили его создателей.

— Может, репортажно снимем? — спросил Иван, подойдя к Колмакову с пиалой в руках. — Красиво и без фальши. У нас есть авария в сценарии…

— Не знаю, — пожал Колмаков плечами. — Не помешаем ли?

Иван отвернулся и пошел в бытовку, где Борька с Юрасиком резались в карты, отмахиваясь от мух и попивая зеленый чай.

8

Колмаков стянул футболку, закатал джинсы по колено и, обойдя грохочущую буровую, поплелся по неизвестно кем протоптанной тропинке в гору. Ему грустно было, словно заглянул он далеко вперед, в будущее, и не нашел ничего отрадного там, утешительного своим невеселым мыслям. Те же экспедиции: колеса, крылья, качка; те же вечерние прогулки по незнакомым улицам чужих городов; те же пустые, не трогающие душу поцелуи нелюбимых женщин, жизнь и боль которых так и останутся для него тайной…

Роза привела его домой, усадила на кухню, предварительно выгнав в лоджию здоровенного рыжего дога по кличке Адам.

Пока она шепталась с кем-то за дверью, Колмаков любовался собакой через стекло окна в лоджию. Дог был молодой и компанейский. Он не рычал, не лаял, а приятельски помахивал Колмакову хвостом, поскуливал и, встав на задние лапы, барабанил передними в стекло, требуя внимания к себе и общения.

С детства Колмаков мечтал иметь собаку, но все что-то мешало. Всюду, где он жил, были соседи, было их недовольное сопение за спиной, а иногда и открытая брань их сначала с родителями Колмакова, позднее — с ним самим. Оставалось только мечтать о собаке.

А тут такой здоровенный приятель, друг человека! Колмаков глаз не мог оторвать от дога, чмокал губами, посвистывал ему.

Поэтому, когда Роза вернулась и сказала: «Оставайся», собака в решении Колмакова остаться сыграла не последнюю роль. Хоть временно, думал он, а будет у него собака, почти своя. Он даже не очень-то расслышал, что дальше говорила Роза, как она говорила, потому что в тот момент думал о рыжем доге Адаме и о себе самом. И только теперь, в горах, до него дошли вчерашние Розины слова, ее решимость и отчаяние.

«Мне ничего не надо… — вспомнил он. — Поживешь и уедешь…»

Потом была душная ночь, было раннее тревожное пробуждение, когда за дверью комнаты, незнакомой, озаренной утренним солнцем комнаты, где они с Розой спали, кто-то