Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

его умение быть неназойливым и терпеливым в помощи съемочной группе. И если сначала все это он приписывал честолюбивому желанию дяди Саши «прогреметь» со своей буровой на всю страну, то скоро переменил свое мнение. Было в помощи дяди Саши удивительное, тихое бескорыстие, которым славятся лишь очень добрые от природы люди, чуждые расчета и прямой выгоды, люди, которым само все дается: и слава, и умение, и почет, и награды. Просто вряд ли они наперед думают об этих наградах. Они вкалывают. И их замечают.

А не заметили б — ладно, вкалывали бы дальше, без обиды на невнимание, удовлетворяясь лишь самим процессом любимого дела.

Для Колмакова это было удивительно и ново, потому что сам он всегда где-то в потаенном уголке души хранил предвкушение будущей благодарности за исполняемую им работу. И если благодарности не получал, то долго и мучительно переживал это. Поэтому в дяде Саше, в его отношении к делу, виделась Колмакову полная искренность, открытость чужой души, которой нечего было скрывать и которая в бесхитростности своей неуязвима. В этом и есть высшая правда, высшая не потому, что над людьми, а потому, что в них самих; правда, которой он не достиг еще, но она манила его уже тем, что была на свете. Дядя Саша обладал этой правдой, хоть и слыхом не слыхивал об имени на камне, да и никогда не мечтал, должно быть, остаться в веках. Однако Колмаков уже чувствовал, что дядя Саша куда ближе их с Иваном к этому своему бессмертию.

— Вы домой хоть заглядываете, дядя Саш? — спросил как-то Колмаков.

— Зачем домой? — удивился тот. — Я здесь нужен. Дома зять за меня. Сережа. Красивый. На тебя похож… Он и обед мне на мотоцикле привозит в ночную смену.

Борька Лапин шутил:

— Дядя Саша, наш герой, вечно борется с дырой!

— Со скважиной! — вежливо поправлял дядя Саша. — Дыра знаешь где?

— А где? — не унимался Борька.

— В ухе.

Собственно, столько хлопот у бригадира было оттого, что болел Задолжанский. Это он как ассистент режиссера должен был готовить объекты к съемке: красить, чистить, мыть, доставать нужный реквизит. Но Колмаков старался не думать о Задолжанском. По крайней мере, у него самого все было в порядке: свет горел, Борька бегал со сменной оптикой, переводил фокус, заряжал кассеты. А своим ассистентом пускай Иван занимается. Но перед дядей Сашей было стыдно.

Тем более что поведение Задолжанского было просто бессовестным. Болел он странно: то и дело ездил в Ташкент, разгуливал по базару, привозил своих детей и с ними пропадал целыми днями на речке, загорал и купался. Михти даже видел, как Задолжанский пил пиво у ларька в парке культуры и отдыха, в то время как его дети катались неподалеку на карусели.

— Хорошо, пройда, болеет! — язвил Юрасик. — Активно!

Но бюллетень Задолжанскому продлевали регулярно, что сильно возмущало Юрасика.

В конце концов Иван отправил на студию телеграмму с просьбой отозвать Задолжанского и прислать другого ассистента и администратора.

«…ввиду сложных климатических условий», — заканчивалась телеграмма.

И тут началось самое неожиданное. Колмаков так и не узнал, кто предупредил Задолжанского о телеграмме. Может быть, болтливый Борька, может, Иван, решив выступить с открытым забралом, сам ему о ней сказал. Но известие это сильно подействовало на Задолжанского. На следующий же день Иван пожаловался Колмакову, что Задолжанский, подкараулив в коридоре гостиницы, стал шантажировать его, угрожать, что если на студию не будет послано опровержение, то он, Задолжанский, поставит дирекцию в известность о том, что Иван был заводилой всех пьянок в поезде по дороге в Ташкент.

— И ведь отыскал, гад, самое больное место! — сокрушался Иван. — Сто лет не пью, а на студии все висит на мне это проклятье. Я ж и в опале до сих пор за прежние грехи. Так что если эта мразь действительно поставит в известность и доведет до сведения, опять мне сидеть на заказухах и не видать большого экрана. У нас ведь как? Ага! Пил! Бумаги были из милиции? Были! Все, неси этот крест до гроба. Как? Что? Было дело — вот и весь сказ. Нет тебе больше, Иван Николаич Рагозин, доверия нашего!..

Колмаков отнесся к его словам почти равнодушно. Ему непонятны были Ивановы опасения. Кому какое дело, что человек в дороге делает? Важно ведь, что за картину они привезут. И он для приличия только посоветовал Ивану не обращать на Задолжанского внимания.

— Оно легко так говорить, — не согласился Иван, — пока сам не столкнулся. Я раньше тоже так думал, что, мол, кому какое дело? Ан есть, оказывается, заинтересованные. И немало! Надо же как-то с дороги убирать конкурентов. Что ж, мол, что кино мы делать не умеем? Зато не пьем! Зато отличные семьянины! Да и они пьют, и они женам изменяют, только тихо, умело, чтоб никто не видел, не слышал. Лицемеры! Потому в них гнев праведный закипает, когда другие попадаются. А попадись они, мы им прощаем. С кем, мол, не бывает? Нет в нас изворотливости… — И, помолчав, добавил смеясь: — Только их такие женщины, как нас, никогда любить не будут. Везде в них расчет! И бабы на них будут только рассчитывать, а не любить!

Колмаков в ответ тоже засмеялся.

Задолжанский зашел к Колмакову в номер, тихо, без стука, сел напротив в кресло. Колмаков подсчитывал, сколько осталось чистой пленки и сколько уже снято. Его покоробило бесцеремонное вторжение Задолжанского, но, помня недавний рассказ Ивана, он сделал вид, будто ничего не произошло.

Задолжанский успел хорошо загореть и выглядел вполне здоровым. Он молча сидел в кресле и курил, терпеливо ожидая, когда Колмаков закончит подсчеты.

— Слушай, Витя, — вкрадчиво начал Задолжанский, — тут режиссер против меня козни затевает. Я надеюсь, ты на моей стороне?

— Ты кто такой?! — не выдержал Колмаков. — Что-то я тебя не видел и не знаю!

Задолжанский усмехнулся, но глаза его свирепо сверкнули из-под бровей.

— Ежели так… — Он сделал паузу и поудобнее устроился в кресле. — Поговорим иначе! Мы сейчас одни, никто не слышит, и я могу быть откровенным. Со мной тут дети мои. Мне бы хотелось, чтобы они хорошо отдохнули за лето. Сергуньке в первый класс идти. Маечке вообще врачи прописали здешний климат… Вникаешь? Разумеется, мне нет никакого резона уезжать в Ленинград из этих сказочных мест. Да и кто им тут все покажет, везде поводит? Правильно я говорю? К тому же что там вам снимать-то? В одном месте, без переездов, на природе… Зачем я вам там? У вас там свои работяги имеются, ежели подать-понести что… Зачем раньше