Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Раисы Павловны дома не было, и это обрадовало Колмакова. Он даже, надев на Адама ошейник, вызвался с ним погулять по пустырю, пока Роза готовила завтрак.

Пес был испорчен. Видимо, женщины избаловали его. Он понимал все команды, но выполнял их с явным нежеланием, после многократных повторов, а когда Колмаков приказал ему сидеть, чтобы надеть снятый в начале прогулки ошейник, Адам зарычал, показывая клыки, и отскочил в сторону. Возвращаться он не хотел. Колмакову пришлось крикнуть на него, и это подействовало.

— Мужчину почувствовал, — сказала Роза, впуская их с Адамом в квартиру. — Он ни со мной, ни с мамой рядом не ходит. Так поводок тянет, что все руки в кровь! И непонятно, кто с кем гуляет. Семенишь за ним, упираясь, а он — теленок — куда хочет, туда и тащит. Мама рукавички надевает, когда на улицу его ведет…

Колмаков представил, как трудно двум женщинам справляться с большой избалованной собакой, как хлопотно. Часто люди вот так выдумывают, изобретают себе помехи в жизни, выдавая их за благо, и мучаются и терпят, пока не настает последний момент, не приходит озарение: зачем все это? Но и потом еще трудно избавиться от этого, уже осознанного наваждения, еще кажется, что надо что-то переждать, проверить в себе и лишь тогда на что-то решиться… И часто помогает только случаи. Вот и они с Розой так же тянут, так же ждут, что изменится что-то, хотя оба чувствуют, что ничего не изменится, — лишь хуже станет; ничего не появится, и что вся их близость исчерпала себя еще в ту первую ночь.

Потом они отправились на базар. И Роза, нагрузив Колмакова корзиной и сеткой, ходила вдоль прилавков, убегала вперед, словно забывала о нем, торговалась с узбечками, называя их то апой, то абой, и те сбавляли ей цены. Роза была своей на этом пестром, богатом базаре. Она переходила от ряда к ряду, пробовала виноград, дыни, персики, урюк, алычу, сплевывала косточки, отмахивалась от зазывал, ругалась, морщилась, улыбалась, оборачиваясь, Колмакову и снова неслась вперед. Если бы не черная пышная ее шевелюра, не ее красная юбка и звонкий голос, он давно бы потерял ее из виду. Он и так уже несколько раз останавливался, не заметив, куда свернула Роза, растерянно блуждал взглядом по ярким горкам фруктов и овощей, по струящейся толпе, по загорелым узкоглазым и скуластым лицам торговок. Но всякий раз она неожиданно возникала перед ним, улыбающаяся и стремительная, брала его за руку и тащила куда-то дальше, чтобы, вновь исчезнуть, раствориться в пестроте, сутолоке и многоголосице.

«Вот она какая, — думал Колмаков, едва поспевая за ней. — Вот она настоящая!»

Все это не вписывалось в прежние его представления о ней, было ново и притягательно.

Выложив дома купленные на базаре дыню, арбуз, виноград, персики, помидоры, морковь, лук и какую-то зелень, они надели Адаму намордник и поехали купаться.

Река шумела и пенилась, обнажая в водоворотах каменистое, гремучее дно свое. Солнце зависло в зените, и свет его был жесток и колок.

Пока Роза с Колмаковым стелили поверх выжженной травы плед и раздевались, Адам, освобожденный от намордника и ошейника, подбежал к реке, понюхал воду и тронул ее лапой. Река ответила ему брызгами. Он отскочил от нее и залаял, как на живого. Колмаков, растянувшись на пледе, наблюдал за игрой Адама. Роза спустилась к бассейну.

Напротив, на другом берегу, компания парней и девушек в купальниках резала и ела арбуз. На газете разложены были помидоры, огурцы и хлеб — плоские румяные лепешки, стояли стаканы и вино в бутылках.

Колмаков огляделся. Кругом в тени кустов и деревьев расположилось много таких же компаний. Они пили и ели, смеялись, шли купаться или выходили из воды, играли в волейбол, в бадминтон, в карты. Всюду одно и то же. И может быть, зря он противится, зря ждет чего-то и ищет? Может быть, и Роза прекрасна, потому что такая, как все? Может быть, и нет ничего другого — только плод людского воображения, несбыточная мечта, которой человек оберегает себя от одиночества?

Вернулась Роза и легла рядом.

— Почему ты не купаешься? — спросила она. — Нам, наверное, скоро придется уйти. Тут бывшие мои знакомые. И кажется, пьяные… Они могут пристать…

— Но ведь и я могу! — раздраженно буркнул Колмаков.

Ему уже было неприятно, что возникла какая-то опасность, что в привычный образ жизни ворвались какие-то новые, нарушающие устоявшееся равновесие души обстоятельства.

Потом пришли эти бывшие знакомые. Их было трое.

Первым приблизился к ним Виталик, тот самый, что дожидался Розу у ее подъезда. За Виталиком подошли остальные. Все трое были хорошо сложены и загорелы, но роста невысокого, и Колмаков подумал:

«Карманные Гераклы!»

Он решил подождать, что же будет, заранее настраивая себя на терпение. Как всегда перед дракой, он не ощущал страха, а лишь почувствовал привычное возбуждение. Зрение сделалось острее, отмечая перемещение противников, их расположение относительно него, слух чутко улавливал перемену интонации в разговоре, и тело Колмакова уже само собой принимало необходимые для обороны положения.

Гераклы не очень изощрялись в тактике, можно сказать, перли напролом. При всей видимости полного безразличия к Колмакову, они в сущности только о нем и говорили, обращаясь то к Розе, то друг к другу.

Колмаков и сам вдруг отчетливо, даже как-то оголенно представил все происходящее со стороны. Вот он приехал, увел у этого Виталика бабу, а теперь торчит с ней на людях. Что остается делать Виталику? Конечно, мстить! Он почти сам ощутил, как мучился Виталик ревностью и злостью, как жаловался товарищам, крыл Розу, Колмакова последними словами и грозил расплатой; и как друзья его поддакивали в ответ; и как Виталику было страшно решиться на это одному, — ведь он, Колмаков, малый здоровый; и как, перебарывая страх, Виталик заручался поддержкой своих дружков, распаляя и в них ненависть к приезжему и чужому. И как бы ни был он противен, этот Виталик, все же он прав сейчас, потому что Колмаков не любил Розу, а Виталик, может быть, и любил, — пусть по-своему, но любил; и была она в его глазах единственной и прекраснейшей. Колмакову запомнилось осторожное прикосновение Виталика к Розиной руке там, у подъезда.

Ему бы просто извиниться перед Виталиком, одеться и уйти, и оставить ему Розу. Что-то подсказывало ему, что именно так правильно, так нужно сделать. Но это еще и значило бежать с позором, сдаться, заплатить за все стыдом. Такого Колмаков не мог перенесть и отмел как неприемлемое.

Оставалось драться. И