Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

чтобы не тянуть, потому что все равно к тому шло, Колмаков сам помог Гераклам перейти от слов к делу. Что-то дерзкое сказал он, и они ответили ему так же дерзко. Колмаков поднялся с пледа, держа всех троих в поле зрения.

Виталик первым кинулся на него и тут же, сбитый с ног, отлетел в сторону, обдирая кожу о камни. Рядом уже были двое других. Что-то кричала страшным, срывающимся голосом Роза. Колмаков уворачивался, приседал, прыгал, перебегал с места на место. Гераклы делали то же самое. Ребятами они оказались крепкими. Они наседали и отлетали, били и получали удары…

В этих стремительных перемещениях, в жестокости лиц, в отрывистых, нечленораздельных выкриках, в тупой обоюдной злости, в упорном стремлении сделать друг другу как можно больнее было что-то низкое, постыдное, словно возвратились они к самым диким временам и законам человеческого существования, словно больше ничего и не было у всех у них за душой, кроме этой дикости и жажды чужой боли. И Колмакову захотелось опустить руки и крикнуть: «Постойте! Посмотрите, как страшны мы, как безобразны!»

Адам заставил Гераклов обратиться в бегство.

Потом весь вечер, а за ним и следующий день Роза была утомительно нежна с ним, Раиса Павловна ругала Виталика и всех его друзей, и даже Адам все порывался лизнуть ссадину на скуле Колмакова, а он стыдился их всех.

13

На буровой их встретили холодно. Дяди Саши не было, а Саид с Курбаном, занятые работой, даже не оглянулись на подъехавший «газик» киногруппы.

— Да-а-а… — протянул Иван, пожимая плечами. Он уже сходил к буровикам. — Я понимаю, что радоваться нам нечего, но чтоб не здороваться!..

Борька с Юрасиком разгрузили аппаратуру и уселись на лавку возле бытовки. Задолжанский обнаружил вдруг интерес и рвение к работе, заходил, засуетился.

— Иван Николаич, — спросил он, — что стоим? Почему не начинаем? Что у нас сегодня за эпизод? Может, подготовить что надо, побелить-покрасить?

Все это он говорил громким жестяным своим голосом, и Колмакову захотелось заткнуть ему рот.

— Вы, Иван Николаич, странно нерешительны сегодня, — продолжал Задолжанский. — Подумаешь, не поздоровались с вами! У них, может, голову с похмелья ломит, не с той ноги люди встали… Что ж, из-за этого работа должна страдать? У нас и так отставание на пятьдесят полезных метров!

Он знал, что буровики слышат его, и все равно продолжал говорить о них, словно их не было рядом.

Колмаков не выдержал, подошел к буровикам, поздоровался и спросил, что случилось.

— Дядя Саша умер. Вчера в ночной смена сердце прихватил. Инфаркт! — с укором глядя на Колмакова, буркнул Курбан.

Саид оторвался от работы и, подойдя к Колмакову вплотную, так, что тот почувствовал запах его пота, стекающего по разгоряченному лицу, сказал, в волнении еще больше коверкая слова:

— Ты давай не нада кино. Сегодня не нада, завтра не нада… Три дня не нада! Потом снова кино давай.

Колмаков, ошарашенный новостью, не нашелся что ответить и, опустив голову, отошел прочь.

— Не на одном дяде Саше земля держится! — заявил Задолжанский, когда Колмаков рассказал о случившемся. — Что говорить, хороший был мужик. Но все мы не вечные. Думаю, надо позвонить в геологоразведку, чтобы прислали замену. Незаменимых нет! А пока будем снимать, что можно, без…

Договорить ему не дали.

— Да, не на одном дяде Саше! — крикнул Иван. — Не на одном! Но он — один из тех! Слышь, гнида? На нем как раз и держалась земля! Не на тебе, не на мне!.. На нем! Это тебя можно заменить! Позвонить, и пришлют такого же. А дядя Саша — один! Нет другого!

Юрасик был немногословен.

— Сволочь! — сказал он хрипло и сплюнул.

Колмаков нервно прохаживался возле Ивана, Юрасика и Задолжанского, сжимая и разжимая кулаки. Ему почему-то казалось, что он первым должен был сказать все это Задолжанскому, да вот не успел, и невысказанное жгло его изнутри.

— Витя, — приблизился к нему Борька Лапин, — ты бы рознял их. А то недалеко и до греха! У Ваньки глянь как кулачищи-то чешутся! Я в том смысле, что Задолжанский ведь развоняется. До студии дойдет…

Тут уж Колмаков не выдержал.

— И как это ты все последствия предвидишь?! — рявкнул он на Борьку так, что тот отпрянул в испуге. — В том смысле, не в том? Сам-то что не разнимешь? Или перестраховаться решил? Кто разнимает, того бьют?

Борька, оправившись от оцепенения, махнул рукой и сел в машину.

— Во-во! — прокричал ему вслед Колмаков. — Вали подальше, а то заденет!

Задолжанский попятился от них троих.

— Ну, Иван Николаич! Ну!.. — лающим от волнения голосом кричал Задолжанский, отступая. — За такие ваши слова!.. При людях!.. Вам это не пройдет!.. Доведу, кому следует. Обо всем, обо всем в известность! Вы у меня запляшете! — окинул он всех диким и злобным взором. — Все вот здесь будете, — показал он сжатый кулак.

Иван вдруг отвернулся от него и, не видя ничего кругом, пошел к буровой. Колмакова испугала страшная бледность его лица.

Задолжанский, затравленно озираясь, пошел по щиколотки в дорожной пыли по направлению к городу.

«Километров десять ему…» — без сожаления подумал Колмаков и отвернулся.

— Грузимся и поехали, — сказал Иван, поднял из-под навеса чемодан с оптикой и сел в машину. — В гостиницу, оттуда к дяде Саше домой… Вот адрес, — протянул он листок из сценария Михти. — А где этот?..

— Своим ходом двинул, — зло буркнул Юрасик, помогавший уложить Борьке чемодан с камерой в машину. — Он здешний — не пропадет. Дерьмо не тонет!

Задолжанского нагнали за вторым поворотом дороги. Он шел, повязав голову грязным носовым платком. Михти было взял в сторону, чтобы объехать его, но Задолжанский сам опасливо отбежал на обочину.

— Может, подберем его? — спросил Борька Лапин, ни на кого не глядя.

Несколько мгновений все молчали. Михти уже поравнялся с настороженной фигурой Задолжанского.

— Останови… — вдруг попросил Иван.

Машина резко затормозила. В кабину ввалилось облако пыли.

— Садись, Леха, — крикнул, приоткрыв дверцу, Борька Лапин и закашлялся.

— Ну уж нет! — прорычал Задолжанский, видимо решивший страдать до конца.

Михти тронул машину. Колмаков оглянулся, но не увидел Задолжанского в заднее пыльное стекло кабины.

Дорогой молчали.

Колмаков думал о том, что сказал Задолжанскому Иван. Это ведь и его касалось. Ну, чем он лучше Задолжанского хотя бы в своем отношении к Розе? Разве за его ложь, за самолюбование, за весело проведенное время не платили другие? Платили, потому что за все надо платить. И если он сам избежал пока расплаты, то вовсе не значит, что все сошло с рук, потому что всякий порок как магнит. Он