Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Роза высвободила плечи из рук Колмакова.

— Там низко и мелко.

И надо было лгать дальше, потому что его уже пугала ее раздраженность.

— Я обернулся и увидел, что ты висишь… И машинально кинулся…

Он мельком подумал, что очень уж скоро обвыкся во лжи и что даже пропала гадливость к себе. Он протянул Розе руки, желая замять неловкость, но она отстранилась.

«Она все понимает!» — с ужасом подумал Колмаков, чувствуя, что его обман не удается.

— Ты шут? — спросила Роза.

— Мне одиноко… — с противной самому себе плаксивостью в голосе сказал Колмаков и тут же пожалел, потому что это была правда, но правда неуместная.

— А знаешь, теперь мне не будет больно, если ты уйдешь, — медленно проговорила Роза. — Иди…

Колмакову сделалось холодно, будто его раздели на морозе.

— Я поняла, что ты как все, — жестоко продолжала она с усмешкой на губах. — Тебе тоже всего надо только для себя. Ты сам себе солнышко…

«Все понимает…» — в изнеможении повторил про себя Колмаков.

— Я жестокая, да? — дрогнул Розин голос. — Я баба. Бабы все жестокие. Я здесь живу и жду его… — Она запнулась и продолжала: — А он не приходит, а приходят другие, не те. А я думаю, что те, и только после понимаю… Вот и ты… Да знаю, знаю! Его нет! Принца, рыцаря… Наверное… Но что же тогда? Что же нам делать-то с тобой, Колмаков? — вдруг почти пропела она с отчаянием. — Что делать, мужчина ты мой красивый? Солнышко мое… в клетке. Да не бойся ты меня! Я слабая. Дура! Какая же я клетка? Я ведь тоже о себе думаю, как о солнышке, как о звездочке ночной, — кому достанусь? Да что же я, господи?! — будто спохватилась она. — Пойдем же, пойдем! Ты устал, верно, а я стою тут пнем. А еще к себе звала. Пойдем! Глядишь, и выйдет что у нас… А знаешь, я уж и фамилию твою примеряла. Выйду, думаю, за него и стану Колмаковой… Розой Колмаковой… Вот как!

Последнее она говорила ему уже на ходу, обняв за плечо и легонько подталкивая по направлению к своему дому.

«Я не люблю тебя», — хотел и не мог сказать Колмаков.

«А вдруг — люблю?.. — думал он тут же в полном смятении, покорно следуя за Розой. — Вдруг жалеть стану, а будет поздно… Кто ж знает, что это такое?»

— Может, мне не надо к тебе? — робко спросил Колмаков уже у ее подъезда.

— Надо-надо!.. — с какой-то нервной ласковостью сказала она, увлекая его за собой на второй этаж.

12

В понедельник Колмаков пришел на работу с синяком под глазом и ссадиной на скуле.

Борька Лапин, старательно хмурясь, дважды обошел вокруг улыбающегося Колмакова и сказал:

— Ничего, Витя, они тебя еще пожалели. Когда Васю Соловьева отделали в Одессе, — там это называется помыли, — на нем живого места не было. А страшно было смотреть! А у тебя это вроде украшений. Аккуратно и мужественно! Скажи, где дают? А, это тебя за ту… худенькую? — В голосе его промелькнуло любопытство. — А за женщину пострадать почетно!..

— Будет тебе, пустомеля! — перебил его Юрасик.

По дороге на буровую Колмаков все перебирал в памяти недавние события выходных дней, и ему тяжелы были эти воспоминания. Он понимал, что все это от одиночества в затянувшейся экспедиции: и Роза, и глупая игра в семью, которую они затеяли.

«Дочки-матери!» — подумал он раздраженно.

Все действительно походило на эту детскую, невинную, подражательную игру, — так же все было у них понарошку. И лишь иногда за эти выходные дни душа проклевывала оболочку выдуманного, принятого даже не на веру, а черт знает как; душа его желала правды, и он на несколько мгновений прозревал, обретал способность видеть себя со стороны, и правда была горька, отвратительна ему.

Когда Роза втолкнула его в квартиру, навстречу со шваброй в руках вышла полная пожилая женщина. Роза была похожа на нее. И Колмаков подумал: вот так Роза будет выглядеть в будущем.

— От этого кобеля столько шерсти! На день по три раза выметаю. И завела ж ты его на мою голову! — сказала женщина и прошла в ванную.

Колмаков слышал, как льется вода за дверью, как гудят от вибрации водопроводные трубы, как шлепает половая тряпка о раковину. И эти привычные будничные звуки размеренной, устоявшейся людской жизни вогнали его в тоску. Звуки подчинили его, заставили ощутить себя причастным к этой чужой жизни, жизни, в которой давно не было тайны, не было неожиданностей впереди, которая обещала лишь то, что уже было вчера и позавчера. И будто бы уж появились у него свои нехитрые обязанности в налаженном давно и без него круговороте этого людского существования, будто и он стал одним из зубцов накатанной и пригнанной шестеренки: две женщины, пес и он.

Он огляделся и увидел, как, привычно присев на ящик с обувью, разувается Роза, как расслабленно откидывается она спиной к стене и опускает усталые руки в подол. Он сел рядом, снял туфли и привалился к Розе плечом.

Женщина вышла из ванной, отирая красное лицо тыльной стороной ладони. Колмаков подумал, что, наверное, она полоскала свою тряпку низко наклонившись и что это ей вообще трудно дается.

Но тут же плечом он ощутил, как собралась, напряглась Роза.

— Мама, — сказала она, вставая, — это Колмаков. Это он… Он поживет у нас.

Мать посмотрела на него без любопытства и устало сказала, пряча за спину руки:

— Раиса Павловна. Руки у меня мокрые…

Колмаков встал, кивнул ей и отвел глаза в сторону. Было для него что-то стыдное в усталости этой женщины, в ее равнодушии к его появлению.

А утром, когда он проснулся, Розы не было рядом. Он почувствовал, что боится вставать, боится встречи с Раисой Павловной, боится этой квартиры, пса Адама, боится вновь испытать вчерашнее угнетающее душу ощущение причастности к будничному, понятному и страшному в своей понятности миру этой квартиры. И лишь Роза еще представлялась ему шатким мостиком через эту глухую пропасть бестаинственности.

— Я постирала твою футболку, — сказала она, входя, — и брюки. Сейчас стекут, и я их высушу утюгом. Лежи пока. Какие-то ужасные пятна. Особенно на футболке. Мазут какой, что ли? Еле оттерла! Но все равно чуть-чуть заметны. Надо будет откипятить потом.

И Роза ушла. Снова Колмаков остался один. Отсутствие одежды и необходимость скрывать свою наготу под одеялом еще больше усилили в нем противное чувство всебоязни, и он еле дождался возвращения Розы и с облегчением, будто