Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

— И ни хрена не делать! — закончил за него Колмаков.

— Что ты, переработал, что ли? — спросил Задолжанский с издевкой. — Я вам гостиницу сделал? Живите, трудитесь. Культурные условия создал? Скажите спасибо! Что вы как собаки на сене? Ни себе, ни людям. Вот что тебе-то не хватает? Или больше всех надо?

— Больше всех, я гляжу, тебе надо… — холодно заметил Колмаков, сжав кулаки.

— В общем так. — Задолжанский перешел на шепот. — Если ты не хочешь, чтобы на студии знали о твоем здешнем романе… Я имею в виду ту ночь, когда ты в гостинице не ночевал…

Колмаков подумал, что это все-таки Борька Лапин держит, наверное, Задолжанского в курсе дел.

— Если ты этого не хочешь, — продолжал Задолжанский свистящим шепотом, — постарайся подействовать на Ивана соответствующим образом. Тогда я — могила! Задолжанский умеет хранить чужие тайны! Надеюсь, ты правильно меня понял?

— Понял-понял… — тоже почему-то шепотом проговорил Колмаков, вскочил из-за стола и вплотную подошел к Задолжанскому. — А теперь вали отсюда.

Задолжанский, видимо, испугался, потому что хоть и улыбался сальной своей улыбочкой, а вздрогнул и даже сделал неловкое движение рукой, не то собираясь подняться, не то заслоняясь от Колмакова. Но кресла он так и не покинул.

Тогда Колмаков за бороденку выудил Задолжанского, подвел к двери и, открыв ее, пинком вышиб его в коридор.

— Следующий раз, — напутствовал Колмаков, — стучись, прежде чем войти!

Он захлопнул дверь, утер нот со лба и постоял без движений, слушая удаляющиеся шаги Задолжанского. Какое-то брезгливое ощущение осталось от всего происшедшего, словно незваный гость с ног до головы окатил его помоями, и еще хотелось вымыть руки, которые, казалось, помнили слабую колючую упругость жидкой бороденки Задолжанского.

11

На следующий день Задолжанский выздоровел. Утром, ни на кого не глядя, он сел в машину и всю дорогу молчал.

На буровой Колмаков все время ощущал присутствие чужого.

Иван с Задолжанским обращались друг к другу на «вы» и по имени и отчеству.

Но только теперь Колмаков вдруг понял, насколько сблизились они во время съемок: Иван, Юрасик, Борька, дядя Саша, Саид, Курбан и он сам. Даже Михти, целыми днями дремлющий в тени бытовки на снятом с машины сиденье, был уже для него необходим и дорог, и без него неполным казался Колмакову их мир.

Задолжанский и сам, очевидно, понимал, что он лишний. Даже когда вся группа вместе с буровиками села обедать, он отмахнулся от приглашения дяди Саши и поплелся по тропинке в гору в направлении городской свалки.

После работы Колмаков стоял под душем целый час — ровно столько, на сколько включали холодную воду по вечерам. Он думал о том, что все пока идет нормально, как и во всякой экспедиции. И даже эти мелкие интрижки — тоже часть обычной выездной их жизни. Думал о том, что пора отправлять снятый материал на студию для обработки, что, если бы полетел в Ленинград Задолжанский, можно было бы ему всучить непроявленную пленку, а теперь вот все срывалось, и надо было выискивать другие способы.

Тело приятно обжигалось холодными струями воды.

Колмаков старался не думать о предстоящем пустом вечере, продляя памятью ощущения прошедшего дня. Он вспомнил, как лез с аккумулятором на плече и с камерой на шее по пыльным ступенькам на самый верх буровой вышки, как долго переводил дух, стоя на гулкой металлической площадке и озирая открывшиеся с высоты окрестности выжженных солнцем гор, как кричал потом Юрасику, чтобы он убрал осветительный прибор из кадра, и как Юрасик долго не мог расслышать его снизу, потому что слова Колмакова относились ветром, как началась выемка колонны и элеватор таскал из скважины свечу за свечой, стремительно приближаясь к Колмакову и вновь опускаясь, как мимо объектива проносились холодные, гладкие стволы свечей, падающие в запасник, как одна из них вдруг задела увлекшегося Колмакова и он в первый миг не почувствовал боли, а лишь подосадовал, что от толчка испортился кадр, как после онемела от удара левая рука и он продолжал снимать, превозмогая тупую ноющую боль, как в конце концов он медленно, осторожно спускался уже без камеры и аккумулятора, — их пришлось отправить вниз, привязав к замку элеватора, — спускался, цепляясь одной правой, и как дядя Саша, качая головой и цокая языком, обрабатывал рану на его плече…

Колмаков любил этот захватывающий его поток настоящей жизни, жизни без холостых оборотов, без долгого времени на раздумья, на принятие решений. И только в середине этого потока, в тесноте и гуле его, он чувствовал себя живущим полно и праведно, и после каждого прожитого так дня отрадно было на минуту-другую оглянуться назад, чувствуя тихое удовлетворение в мысленном созерцании результатов своего труда.

И если бы все было только так, полно до краев, щедро, безостановочно…

Колмаков смазал рану одеколоном и присыпал стрептоцидом. Потом он перечистил оптику, разрядил кассеты и продул их резиновой грушей от пыли, упаковал по коробкам отснятую пленку. Все это должен был делать его ассистент, но Колмаков нарочно настоял на том, чтобы съемочную аппаратуру хранили в его номере. Какое-никакое, а дело.

Он пошлялся по гостинице, посмотрел футбол по телевизору, сходил на базар и вернулся оттуда со здоровенной желтой дыней, разрезал ее, выпотрошил семена, съел несколько скибок, умылся оставленной в графине водой…

В комнату без стука вошла Роза.

— Если гора не идет к Магомету… — выпалила она известную поговорку и поставила на стол бутылку шампанского.

— Дыню ем… — растерянно сказал Колмаков, испытывая странное смятение чувств. С одной стороны, он обрадовался, что не надо бороться со скукой, с собой, с пустым временем, что Роза пришла сама и совесть его оставалась чистой. Но с другой стороны, его покоробило оттого, что Роза вошла без стука, как к себе, и этим напомнила ему об их недавней близости и о теперешних его немых обязательствах по отношению к ней.

Роза поцеловала его в щеку.

И радость пропала, а осталась лишь неприязнь и гнетущая мысль о том, что он как бы перед ней в долгу.

— Соскучилась! — сказала она плаксиво и села в кресло.

Колмакову и вовсе стало противно от этой наигранной плаксивости. Он даже представил, как будет плохо, если придется переносить такое всю жизнь, и совсем растерялся.

На Розе была легкая длинная юбка и блузка-безрукавка. Все цветастое и крикливое.

«Азиатка!» — подумал Колмаков.

— Завтра суббота, — сказала Роза. — Пойдем на бассейн? Позагораем, искупаемся…

Колмаков забыл о выходных, а с ними и о вынужденном безделье, поэтому чуть