Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Он снова сел писать, уже просто так, чтобы только не молчать, не быть с самим собой, не обегать в бессильной лихорадочной страсти углы этого вечного треугольника: Катерина, он сам и тот третий.

«…Я слышал, что Иван был когда-то самым молодым режиссером на студии. Были у него тогда призы и дипломы кинофестивалей, была какая-то премия, которую дают, только киношникам, а лет восемь назад наградили его орденом. Каким, не знаю, но ордена ведь не дают даром…

У моей мамы тоже есть орден. «Знак Почета». Двадцать лет работы на одном предприятии со дня его основания, каждый день с девяти до шести, перевыполнение плана и просто его выполнение, а когда план горел — работа вечерами, а то и дома, ночами.

Работа — все. Тихий каждодневный подвиг, потому и орден…

Или у отца — фронт…

И нужно-то было не высоту взять или закрепиться на плацдарме, нужно было лишь выбить немецкую пехоту из передовых траншей. Артподготовка по этим траншеям не велась. Снаряды рвались дальше, вглубь круша линию обороны. Всего лишь? Нет уж! Потому что потом, после той рукопашной, их роту расформировали, а оставшиеся в живых стали орденоносцами.

Зато основная масса нашей пехоты не споткнулась, не зарылась в снегу под фланговым огнем из этих передовых немецких траншей.

Это ведь там, на фронте, так было: понятно и честно.

А сейчас? Сейчас какой-то дьявольский узел…

А Иван теперь не получает премий, не выходит перед своими премьерами к зрителям… Вот уж несколько лет он делает непрестижные картины, которые не везут с помпой в Дом кино, о которых не пишут в газетах. Такие картины незаметно и скудно тиражируют и показывают в узком кругу специалистов.

Престижные картины снимают другие. Не то чтобы те другие были талантливее Ивана, просто так получилось: что-то упустил он, проглядел… Может, это для него своеобразный фронт?

Теперь Иван пытается утвердиться в другом, пишет рассказы, повести, роман вот сейчас… Ведь нужна человеку опора, убежище души, надежда, чтобы жить. Но его не печатают. Ему присылают хвалебные рецензии, пишут, что и язык у него крепкий, добротный, и характеры сильные, выпуклые, хорошо прорисованные, — так и пишут; и композиционно вещи динамичны и вполне закончены. А в конце регулярно стоит «но». И это «но» уничтожает, стирает в порошок все перечисленные достоинства его прозы. А главное, это «но» — первое искреннее слово во всех рецензиях.

И можно понять рецензентов этих, что лгут Ивану сначала, чтобы потом двумя фразами все уничтожить, можно понять: они ценят его время, проведенное за письменным столом, чувствуют честолюбивые движения души Ивана и считаются с ними. Нельзя лишь ни понять, ни простить их желания обнадежить человека, бездарного в литературе, их вежливой лжи по такому святому поводу. Надо сразу отсекать больное, как отсекают гнойный аппендицит, чтобы не погиб человек.

Впрочем, Иван еще молодец. В частые минуты самобичевания он говорил друзьям, и мне говорил:

— К черту! Бросаю! И так давно ясно — я не писатель. Остается дерзнуть в кино последний раз.

И ведь ему все равно, где прославиться, на каком камне оставить свое имя. Я до сих пор помню, еще со школы, рассказ нашей исторички о древних египтянах. У них считалось, что высеченное на надгробной стеле имя усопшего как бы продлевало его жизнь в веках. И те, кто не имел средств на сооружение надгробия, втайне, может быть ночью, просто краской писали свои имена на чужих надгробиях.

А стереть имя врага — считалось в те времена самой страшной местью.

Иван, видать, тоже хочет оставить свое имя. И ему плевать, достанет ли у него таланта соорудить свое собственное надгробие или расписаться на чужом.

Но когда он говорит, что все бросает, я верю ему, потому что читал многое, им написанное; верю, что не возьмется он за перо и не подумает больше о том, о чем редко, наверное, думают настоящие писатели: как напечатают его повести, и придет слава, и перешлют деньги по почте…

А сегодня выяснилось — роман пишет… И мне больно становится за него. Я представляю Ивана дома за пишущей машинкой, которую он ставит, наверное, на кухонную табуретку, подстелив кусок толстого войлока; представляю, как жена его шикает на детей: «Тише! Папа работает!..», и уж вежливо спрашиваю, о чем рассказ или повесть, и он загорается, начинает рассказывать о чем, и я слушаю, кивая головой, и мне уж мерзко, стыдно за свое поведение.

Боже! Почему мы боимся сказать правду друг другу? Почему даже самих себя пытаемся оставить в дураках? И нет на нас ни войны, ни фронта, за грехи наши, нет страха наказания… А платим мы за все безвестностью, — чем же еще? — платим за ложь, за молчание, когда надо орать. Мы сами стираем свое имя, не успев написать его. И безвестность — наша медленная смерть. Да и кому интересны мы, мелочные, суетливые и неискренние?

Но всякий раз я опасаюсь за себя, поддакивая Ивану: вдруг, и я бесталанен в своем деле, только еще не знаю об этом, и другие пока не знают, и некому сказать мне; вдруг обрушится это все на меня, как обрушилось на Ивана, — сознание своей бездарности.

Иван, закончив читать, спрашивает:

— Ну как?

— Хорошо! — кричу я в дутом восторге, силясь держаться естественнее и бодрее. — Здорово! Как закончишь, дай все почитать! Хочется иметь полное впечатление о вещи…

И чувствую, что говорю так потому, что боюсь, боюсь оказаться на его месте, и в боязни этой суеверно защищаю себя, открещиваюсь ложной похвалой, заботясь больше о будущем своем, чем о теперешней, ненужной мне правде. Ведь я тоже хочу оставить свое имя на камне…»

10

Съемки наконец наладились, и Колмаков уже неделю находился в состоянии сильного возбуждения. Ему нравилось, что все у них с Иваном теперь получалось, все само шло в руки. Одно только по-прежнему угнетало Колмакова — бесконечно длинные, ничем не заполненные вечера.

Бригадир дядя Саша казался ему на съемочной площадке богом во плоти. Он растолковывал буровикам указания Ивана, чистил, красил, мыл буровую, подметал мусор, заваривал для всех зеленый чай, сам снимался во многих эпизодах, и это помимо того, что добросовестно отстаивал у бурового станка свои положенные восемь часов по скользящему графику.

Колмакова удивляла его энергия, его постоянное внимание ко всему, что происходило на буровой,