Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

— Мотор!

В доме Розиных приятелей была прохлада, и Колмаков битый час распинался по этому поводу перед хозяйкой, перед Розой и еще перед двумя девушками, одна из которых приехала в гости к Розе, другая — в гости к хозяйке.

Он чувствовал, как тело его обретает упругость, как усталость покидает мышцы и перестает болеть голова. Колмакову сразу понравилось быть единственным мужчиной в женском обществе, и он, некоторое время подождав, не придет ли еще кто, успокоился и расслабился. Он подумал мельком о том, что все кстати, что вот и Иван отказался, и Роза никого больше из мужчин не позвала. Так что не нужно ни с кем соперничать. И ему показалось уже, что все в этом доме создано и существует только для него. Для него улыбались женщины, для него была прохлада, для него выставляли из холодильника на стол запотевшие бутылки шампанского, и даже та бутылка, что принес он, тоже остывала в морозилке для него; для него включали телевизор, разливали по тарелкам окрошку, бесшумно ели и перебрасывались остротами во время еды; для него все перешли с ним на «ты»; для него слегка были подведены тушью ресницы Розы; для него читали стихи наизусть и лезли за книгами на высокие стеллажи, чтобы прочесть для него какую-нибудь цитату…

В своем упоении женским вниманием Колмаков, чуть хмельной, вышел поздним вечером из этого милого дома, чтобы проводить Розу.

Они пошли пешком, хотя надо было долго идти в темноте по незнакомым улицам под перезвон цикад и лай собак. Девушка, что приехала в гости к Розе, осталась ночевать у гостеприимной хозяйки прохлады, и Колмаков отнесся к этому с прежней легкостью и необязательностью. Ведь это тоже было сделано для него.

Сначала они шли врозь, как чужие, но у Колмакова было такое ощущение, что позови он ее, просто помани пальцем, и Роза подбежит, как собачонка, обнимет и прильнет к нему в немой мольбе не прогонять ее. И он терпел, томил себя и, как ему казалось, ее ожиданием предполагаемого сближения.

Сквозь густую виноградную листву едва пробивался свет из чужих, открытых настежь окон. И этот теплый свет жилья, неожиданно возникающий среди черной тьмы азиатской ночи, все не давал Колмакову привыкнуть к темноте, слепил глаза. И Розу он почти не видел, а слышал ее шаги возле себя, ее осторожное дыхание и улавливал запах ее волос. Лишь изредка ее хрупкая фигурка попадала в случайный пучок света и снова терялась в ночи.

Воздух был мягок и душен, и тепло поднималось от асфальта.

Они дошли до реки, забранной в бетонное русло, и остановились, перегнувшись через невысокий барьер. Вода ровно, успокаивающе шумела по дну и была черна, как небо.

— Вон там я живу, — отвернулась Роза от реки и указала рукой на недалекие огни. — За пустырем. Можешь дальше не провожать…

Колмакову послышалось в ее голосе отчаяние. Ему стало жаль ее и захотелось поцеловать. Он обнял ее за острые плечи и прижал к себе: Роза притихла, и даже дыхания ее не стало слышно. Колмаков поцеловал ее в волосы.

— Я провожу тебя, — сказал он шепотом и улыбнулся в темноте, ожидая ее ответа.

Роза промолчала, и они пошли через пустырь навстречу огням.

У самого ее подъезда сидел на скамейке парень и курил. Они уже было миновали его и скрылись в дверях парадной, но парень окликнул:

— Роза, можно тебя?

Она вздрогнула под рукой Колмакова и остановилась.

— Роза! — настойчиво позвал парень.

«Сейчас придется драться…» — вяло сообразил Колмаков, снимая руку с Розиного плеча.

— Я быстро, — шепнула ему Роза и выскочила на улицу.

Колмаков видел в проем двери, как парень встал навстречу ей со скамьи, как они отошли на несколько шагов и зашептались, изредка оборачиваясь к нему. Потом парень взял Розу за руку, взял осторожно, едва коснулся выше локтя, словно боялся спугнуть. Но она отдернулась, отпрянула от него.

— Нет, Виталик! — сказала она нетерпеливо и громко и быстро пошла к Колмакову.

Парень опустил голову и пошел прочь.

«Для меня…» — с ленивой радостью пронеслось у Колмакова в мозгу.

7

— А знаешь, чего Задолжанский удумал? — спросил Борька Лапин Колмакова, когда тот на такси подъехал с утра к гостинице.

Ребята сидели на ящиках с аппаратурой, поджидая машину.

— Ты с начала давай, — перебил его Юрасик. — Со вчерашнего вечера.

Борька загадочно заулыбался, подмигнул Колмакову и хлопнул его рукой по коленке.

— А вчера, — начал он, закатив глаза, — только ты ушел, Задолжанский шасть в машину и в Ташкент. Ну, мы с Юриком так решили, что в Ташкент он покатил. Больно важный вид у него был. А уж поздно, часов в одиннадцать, мы с танцев возвращались, — поглазеть ходили, как народ здешний веселится. Так вот, мы на крыльцо, а Задолжанский уж и назад прикатил. Выползает этак боком из машины, за сердце держится, прихрамывает. Только не охает! Но это он потом. И мимо нас, будто и не видит, в гостиницу порулил. А сегодня на съемки вставать… А я всю ночь из-за этих помидоров… Дешевые, сволочи, а для организма моего вредные. Пойду, думаю, разбужу Задолжанского. А то проспит — будет ему, сердешному, от Ивана. Стучу. Слышу: «О-ох!» А я ему: «Вставай, Леха! Пора уже». Он громче: «О-о-ох!.. Там не заперто…» Захожу в номер к нему. Лежит. Окно закрыто. А вонища! На голове у самого полотенце сохнет, борода в потолок, на тумбочке бюллетень и таблетки. Я к Ивану. «А погляди, — говорю, — до чего человека довел!» А тот и рад стараться. Вот и ждем тут. И еще небось просидим. У Задолжанского теперь прощения просит. Я с Ванькой работал, он ведь отходчивый. Гуманист! Если почует, что виноват, так на коленях молить будет. Мягкий он, Ванька-то. А я вот, дурак, не догадался поглядеть, с какого там числа у Задолжанского бюллетень открыт. А ну как бессрочный!

— Ни хрена не болит у него! — заявил Юрасик. — Пройда, он и есть пройда! И Ивана за нос водит. Этот больной даже деньги нам с Борькой за носильщиков с условием обещал заплатить.

— Что еще? — удивился Колмаков.

— Чтоб вместе с ним их пропили, — отмахнулся Юрасик. — Но мы ж не полные дураки, как он думает. Таскали аппаратуру? Таскали. Он тут при чем? Совести нет у человека — и все дела!

— Да, Витя, — подтвердил Борька. — Ты скажи ему!.. Скажи, чтоб деньги за носаков нам сегодня же выдал! А не обломится, пускай не ждет! Ишь на чужое горазд!..