Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Колмаков поморщился, разглядев жидкие волосы на его груди, и подумал, что не вовремя тот попадается Ивану на глаза.

Еще в поезде Задолжанский не понравился ему. И сейчас, вспомнив об этом, Колмаков силился определить, чем же именно не понравился. Конечно, не тем, что на месте, предназначенном для провоза киноаппаратуры, всю дорогу резвились дочка и сын Задолжанского. Такое бывало часто. В экспедиции многие брали своих детей, жен или мужей. Экономили на билетах.

Что-то было такое в этом Задолжанском, что-то настораживало и отталкивало. Может быть, покровительственный тон его? В Азии он родился и вырос, тогда как все ребята, кроме Борьки Лапина, ехали сюда впервые. Вот Задолжанский и распалялся:

— Я вам все покажу! Я вас в «Голубые купола» сначала!.. Там — во! — плов! — А лагман у моей тети!.. Лучший в Ташкенте! Вы ж не знаете, что такое лагман! Все, все будет!.. — закатывал Задолжанский глаза. — На базар — только со мной. Наш базар — это базар! Это не рынок. Там торговаться надо уметь. Спорим? Я пойду и кто-то из вас. Покупать договоримся одно и то же. Ну? Спорим, я дешевле возьму?! Торговаться — это искусство!

Трое суток говорил об этом Задолжанский, старательно коверкая свое произношение, будто он узбек, плохо знающий русский, и трое суток все по очереди и вместе слушали его. Но ведь нельзя же только за это невзлюбить человека.

Может быть, голос его, громкий, даже какой-то металлический, точно перед губами у него всегда был жестяной рупор? И это легко объяснялось и было простительно. Задолжанский, прежде чем попасть на киностудию и стать ассистентом режиссера, закончил институт культуры, факультет режиссуры массовых зрелищ и после несколько лет работал в каком-то парке культуры и отдыха. Так что голос его носил следы прежней профессии.

Колмаков не успел определить, чем ему не нравился Задолжанский, потому что с улицы вошел Иван, держа под мышкой целую кипу свежих газет.

Задолжанский со всех ног кинулся к нему, расставив руки, будто хотел заключить Ивана в объятия.

«Вот дурак!..» — с досадой подумал Колмаков и подошел ближе, чтобы лучше слышать.

— Иван Николаич! — загремел Задолжанский на всю гостиницу. — Прости, дорогой! К ногам твоим припадаю. Никак не мог раньше.

Колмакову стало противно от деланного азиатского акцента его.

«Дешевка!» — подумал он.

Руки Задолжанский продолжал держать разведенными в стороны, но теперь они походили на подрезанные крылья. Лицо его выражало крайнюю степень вины и покорности. Но была в этой гримасе какая-то пошлая театральность, нелепая в создавшейся ситуации. Колмакову показалось, что Задолжанский просто дурачится, что вот-вот сорвется его маска и за ней откроется наглая его ухмылка, — вот, мол, как я вас всех за нос вожу. И неприязнь к Задолжанскому усилилась.

Иван остановился, сощурил глаза под очками и поморщился, как от дурного запаха.

— Иван Николаич! — взмолился Задолжанский громовым голосом. — Ты понимаешь, сердце прихватило. От жары. К обеду оклемался.

Колмакову противно стало смотреть на мученическое лицо его, — слишком велико было несовпадение голоса и гримасы, — и он отвернулся.

— Что вы кривляетесь тут? — услышал он ледяной голос Ивана. — Если бы вы попросили меня дать вам день-другой отдохнуть у родственников — это одно. Не стал бы перечить. А если вы думаете, что кругом вас дураки — пожалуйста! Вам засчитан прогул. Плохо начинаете картину. Завтра сбор у гостиницы в девять утра. До свидания.

Колмаков не ощутил жалости к Задолжанскому. Он подумал о том, что общий труд и общая усталость в труде сближают людей. Борька с Юрасиком тоже без сочувствия к Задолжанскому продолжали таскать аппаратуру в камеру хранения.

Колмаков посмотрел на часы, чтобы хоть как-то показать Задолжанскому, что тоже занят. Ему противна была мысль о том, что тот может подойти и к нему оправдываться, искать поддержки, хватаясь за сердце и коверкая слова.

— Витя, ты-то мне веришь? — ринулся на него Задолжанский.

Колмаков пожал плечами, не отрывая глаз от циферблата часов.

— Да вы что, мужики? — воздел Задолжанский руки к потолку. — Да я завтра бюллетень принесу!

Он забыл уже об акценте и говорил нормально, если не обращать внимания на слишком громкий голос.

Колмаков молча обошел его трагическую фигуру и направился на свой этаж.

6

Знакомые Розы жили в нижней части городка, в той его стороне, где размыкалось кольцо гор на горизонте и простиралась плоская зеленая долина с хлопковыми орошаемыми полями.

Колмаков видел эту долину, струящуюся в горячем вечернем мареве, спускаясь по тенистой улочке, по обе стороны которой стояли кирпичные пыльные домики в один этаж. Домики едва проглядывались за густой листвой виноградных лоз.

Разогретое вялое тело ныло от усталости и, казалось, отдавало теперь свое тепло и без того знойному сухому воздуху. Голова гудела, и Колмаков тщетно обмахивал лицо носовым платком. Белая футболка темнела под мышками, набрякшая телесной влагой. Это смущало Колмакова. Он привык к аккуратности, которая была необходима в его работе. Как-то незаметно профессиональная аккуратность передалась и его внешнему виду, и маленькому его жилищу.

Он давно заметил за собой мелочную привычку: откуда взял вещь, туда и положил. Его даже раздражало то, как Катерина, уходя из дому, подолгу искала то кошелек, то зонтик. Он-то помнил все.

Иногда это пугало его, — двадцать пять лет, а повадки стариковские, — но чаще все-таки доставляло какую-то тихую радость душе: что-что, а на пустяке его не проведешь. Ведь каждодневная, черная работа кинооператора вся состоит из таких вот пустяковых мелочей: учесть условия освещения, не забыть закрыть диафрагму после поправки резкости, начать вовремя панораму… Да мало ли?

Только на работе Колмаков чувствовал себя живущим полнокровной настоящей жизнью. На съемках у него бывало такое состояние, когда он как бы срастался с камерой, проникал всем существом своим в ее устройство, делался частью ровно работающего механизма. И тогда у него был лишь один глаз — объектив, одна цель — увидеть этим глазом и бережно отложить, сохранить увиденное на пленке. Душа его подчинялась на время другому темпу, другая скорость завладевала ею, скорость движения пленки в чреве кинокамеры, — двадцать четыре кадра в секунду, двадцать четыре кадра, двадцать четыре… И так до тех пор, пока есть пленка в кассете, пока стрелка тахометра стоит на двадцати четырех. Колмаков будто подключался в единую электросистему с камерой, будто и через него шел ток аккумулятора. Менялся пульс, частота дыхания, темп мыслей. Композиция, свет, экспозиция… Композиция, свет…

— Стоп! — кричал режиссер.

И все обрывалось, и вынималась вилка из розетки аккумулятора, и Колмаков готовил новый кадр, чтобы снова и снова жить той короткой и сладкой для