Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

дни разлуки? И все вроде по-прежнему, и душа твоя продолжает хранить в себе любимую, но вот уже живет рядом, в том же мире твоей души, человек, живет и помнит тебя и ждет от тебя хорошего. И самому тебе уж все равно, как они там вдвоем поделят твой мир и обретут ли в нем покой или беспокойство.

Юрасик с Борькой давно уехали автобусом в гостиницу. Лишь Иван ожидал, пока Колмаков распрощается с Розой. Роза тоже укатила с какими-то парнями на зеленом «Москвиче».

— Мадам урулили? — язвительно осведомился Иван, хотя сам видел, как Роза садилась в машину. — Увидишь, если, конечно, захочешь, — на деле она куда доступнее, чем хочет казаться. Все они теперь только туман и могут пускать. Но прекрасно знают и помнят, что им надо от жизни. А посмотреть на них — такие непорочные, почти святые. Девы Марии! Черта с два!..

— Брось, — возразил Колмаков. — Просто она огрела тебя ниже пояса. Дядя Ваня… Ты ж ужасно переживаешь за годы свои уходящие. Забыл, что предлагал ей? — хитро намекнул Колмаков.

Иван болезненно поморщился.

— Я не предлагал, а так… Да нет же, не предлагал я ей ничегошеньки! Просто хотел напомнить, что она на самом деле из себя представляет. А с другой стороны, мне-то откуда знать? Но ведь, ей-богу, знаю! И никакой тут тайны. Все туман, все только они хотят, чтобы о них думали… чтобы тайна была. И так легко в это поверить, потому что хочется ведь тайны!

— Может, ты уже не в состоянии разглядеть? — спросил Колмаков.

Иван промолчал.

Они ступили в теплую воду. Дно было крутое, и, сделав несколько шагов, они окунулись и поплыли.

Солнце уже касалось верхушек пирамидальных тополей, что росли на противоположном берегу бассейна. Желтая ослепительная дорожка пролегла по воде, дробясь и вздрагивая на крошечных волнах.

— Она пригласила нас в какую-то здешнюю компанию. Пойдешь? — крикнул Колмаков.

Иван перевернулся и поплыл на спине.

— Знаю я эти компании, — зло сказал он. — Ах, Пастернак! Ах, Цветаева! И все в один голос под легкое вино и американские сигареты. Это еще хорошо! А то сойдутся, магнитофон на всю громкость, и молчат. Эти, значит, музыку любят. Ансамбли, группы всякие поминают. Это у них командами называется. Таким уже не до поэзии. Они если помнят с детства «Мороз, Красный нос», и на том спасибо.

Когда переодевались, Колмаков подумал, что Иван, пожалуй, не на шутку разозлился. Таким он его еще не видел. И сюда, что ли, ноги свои приплел? Он давно заметил, что люди с физическими недостатками во всякой обиде, брошенной им, видят намек на свою ущербность. И редко среди них случаются добрые, чуткие души.

«Бог с ним», — подумал он об Иване.

Но самому Колмакову хотелось пойти в гости. Вечера в экспедициях были тягостны для него. Да и не баловала Колмакова жизнь интересными компаниями. Не до того как-то было.

Солнце уже касалось далекого чужого горизонта, когда они вышли к автобусной остановке. Редкие машины проносились по шоссе с включенными фарами, а небо темнело на глазах. Солнце зашло.

Прошел мимо по обочине кореец с мешком на плече, и Иван спросил, ходят ли еще автобусы. Кореец остановился, посмотрел на часы, зачем-то оглянулся в ту сторону, куда село солнце, и перекинул мешок с одного плеча на другое.

— Ну? — поторопил Иван.

— Узе фисё, — сказал кореец. — Узе песьком нада.

Иван выругался.

— Чертовы порядки! — прибавил он раздраженно. — Еще девяти нет, а узе фисё!

Кореец невозмутимо поправил мешок и легко зашагал дальше.

Колмаков и Иван стали ловить попутку. Но машины, поравнявшись с ними, как нарочно, прибавляли скорость и проносились мимо, обдавая кожу горячим плотным воздухом.

— Пошли, Иван, — махнул Колмаков рукой. — К утру будем.

Он уже смирился с создавшимся положением, как всегда бывало с ним, когда вдруг становилось ясно, что помощи со стороны не будет и нужно рассчитывать только на себя. К этому Колмаков привык с детства. Тогда ему часто приходилось одному драться с тремя-четырьмя мальчишками из соседних дворов. И, как правило, сначала они били его, пользуясь своим численным превосходством. Но Колмаков не бежал после этого жаловаться родителям или старшим ребятам из своего двора. В нем рождалось и жило чувство несправедливой обиды. И оно не ломало его, не приносило с собою бессильных слез, а перерастало в тихую, крепкую ненависть к обидчикам, в желание отомстить и быть отомщенным. Эта месть всегда представлялась ему очищением души от пережитых унижений и страхов. И Колмаков в исступлении искал новых встреч со своими обидчиками, подкарауливал их по одному, по двое и со свирепой яростью набрасывался на них, не зная милости и пощады.

Но если в детстве все было так просто: они — тебя, ты — их, то позднее Колмаков стал понимать бессмысленность этой формулы в приложении к своим отношениям с людьми в институте, на работе. Нужно было что-то менять, и прежде всего менять в себе. Поступки людей перестали для него иметь лишь белый и черный цвет. В них появилось множество оттенков, которые Колмаков не всегда мог сразу различить, а различив, найти в себе свое к ним отношение. И эта потеря привычных жизненных ориентиров мучила его, повергала в сомнения и душевный разлад. И Колмаков, стараясь сохранить хоть видимость пошатнувшейся тверди, хоть тень былой ясности души, на многое теперь закрывал глаза, попросту мирился со многим, в решении любого вопроса уповая только на себя.

Идти оказалось непросто. Подошвы клеились к разогретому за день асфальту, издавая противный чмокающий звук. Колмаков с Иваном спустились на обочину.

— Вот они любят о творчестве поболтать, — неожиданно сказал Иван. В голосе его помимо прежнего раздражения была теперь какая-то застарелая, безвыходная усталость. — А что они знают? Результат?

— Кто? — не сообразил Колмаков.

— Ну эти… — неопределенно махнул рукой Иван. — Мальчики и девочки из интересных компаний. Не спорю, они могут накопить горы информации, хоть наизусть Большую энциклопедию выучить, а сами, собственными руками они хоть раз касались этого творчества? Черта с два! Потому что оно грязное, потное… Точнее, не оно, а процесс. Потому что для этого надо ехать на буровую, в коровники, к черту на рога. Да что там!.. Что эти белоручки знают о творчестве? О нашем деле? Соберутся, заложат ногу за ногу, воткнут сигареты и давай восторгаться: «У меня после этого крутого аккорда нутро перевернулось и аж пятки зачесались!» Может, я ошибаюсь? Может, кто-то и умеет все это чистенько обстряпать, без сомнений, без попутных соплей? Не знаю. Вряд ли. Оно везде так. Я понимаю,