Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Борька кивнул и тут же заговорил о другом:

— Когда мы с Митей Струниным под Пятигорском снимали… Картина была так себе. А там с утра солнце, небо чистое, иногда даже Эльбрус видать — розовый такой, плоский, торчит из-за гор. А к обеду, как по расписанию, тучку пригоняло. А она за макушку горы зацепится и в какие-то час-два в полнеба вырастает. И дождина до вечера, с градом, бывало. А снимать-то надо… Мы с Митей зонтик раздобыли. Художница у него там знакомая образовалась, она и дала. На выдвижной ноге, метра два в диаметре. В землю воткнул — крыша. А мы под ним не только сами с камерой помещались, но и режиссершу пускали на стульчике посидеть. Была там такая зануда — Марья Марковна Вечная…

— Это она вас пускала! — огрызнулся с переднего сиденья режиссер Иван Рагозин. — И чего это вы там в дождь снимали?

— А картина была про дождь и град… — отозвался Борька.

Иван, или Иван Николаевич, как иногда обращался к нему в шутку Колмаков, болезненно относился ко всякого рода ирониям, часто и вовсе по пустякам обижался, но был отходчив и незлопамятен.

Познакомились они сразу по приходе Колмакова на студию, — поссорились из-за очереди в просмотровый зал. Но уже через день после этой пустяковой ссоры Иван сам подошел к Колмакову мириться. Мировую скрепили в студийном буфете, а после добавили в ближайшем кафе «Темп». Иван Колмакову понравился.

В детстве Иван переболел рахитом, и вот теперь у него были короткие ноги. Ноги-то были как ноги, — Иван даже имел, когда-то разряд по лыжам, — но никак не сочетались они с его большой крутолобой головой, с развитым торсом и сильными мужицкими руками. Ему на роду было написано иметь высокий рост, быть добродушным великаном-увальнем, но ноги все портили. Впрочем, не так уж и сильно портили. Это Иван почему-то так считал.

На Колмакова он смотрел с восхищением и часто говаривал:

— Тебе повезло. Всё на месте, всё оттуда, откуда надо, растет. Пропорционально!

— Брось ты, Иван Николаевич… — смущался Колмаков. — Какая разница?

— Когда мне было двадцать пять, я тоже разницы не замечал, — возражал Иван спокойным голосом, немного растягивая слова и чуть заметно окая. — Это сейчас… С годами… Ты ж — пацан. Все легко, все впереди… Оно и на мой век кое-что осталось… Да уж не сравниться с тобой. Ты и в старости видным мужиком будешь: седина, осанка, степенность… А я все вроде как недомерок какой. Было, конечно, и у меня в молодости… Романы там… Победы… Только где это все? Было…

— Так у тебя ж — жена, дети теперь, — возражал Колмаков.

Иван хмурился, потом как-то хитро улыбался, даже не то чтобы хитро, а будто бы плутовато, будто сам себя хотел провести, обмануть, и говорил затем так же обманчиво, не то в шутку, не то всерьез, умалчивая самое главное и не глядя Колмакову в глаза:

— Жена-а?.. Оно конечно… Оно понятно… А сам-то что не женишься?.. Человека поди ищешь? Поищи, поищи… Найдешь, потом заживешь бок о бок с этим человеком… Тогда сам и смотри… И думай, что жена у тебя, дети… И о себе вспомнишь. Жизнь-то проходит, а у тебя все жена да дети… Дети да жена… Хотя, впрочем, смеюсь я… К слову пришлось…

На буровой их ждали. Пока Борька Лапин и осветитель Юрасик Ковтун разгружали аппаратуру, Иван и Колмаков пошли знакомиться с людьми.

«Бригада Героя Социалистического Труда Шокира Балобаева», — прочел Колмаков табличку у входа на буровую.

— Балобаев, — протянул им руку высокий седой узбек с правильными чертами лица и добрыми глазами. — Можно просто — дядя Саша.

По-русски дядя Саша говорил чисто, без акцента. Позднее Колмаков узнал, что он женат на русской.

На дяде Саше были брезентовые широкие штаны, клетчатая рубаха с закатанными по локти рукавами и стоптанные пыльные кирзовые сапоги с подвернутыми голенищами. Густые седые волосы примяты были каской, которую теперь он держал в руках.

Пока Иван расспрашивал дядю Сашу о порядке работы на буровой, договаривался о завтрашних съемках, Колмаков зашел под навес над станком и стал наблюдать за двумя молодыми узбеками с потными, загорелыми лицами. Один из них был буровиком, другой — помощником. Это Колмаков помнил из сценария. Но парни были одинаково молоды, и ему не сразу стало понятно, кто из них кто. Они лихо орудовали подъемником, гремели ключами, перебрасывались изредка непонятными Колмакову словами.

Шла выемка бурильной колонны. Подъемник с грохотом взвивался вверх, в ослепительное азиатское небо, и там замок его с сухим металлическим щелчком автоматически освобождался, чтобы снова спуститься. Свеча, изогнувшись, как спортивный шест, валилась в запасник.

Колмаков машинально отметил, что, если понадобится панорама за подъемником вверх, придется зажимать диафрагму в процессе съемки.

Он всегда старался заранее предусмотреть все неожиданности, которые могли возникнуть в работе, и всегда неожиданностей случалось больше, а решения требовались немедленно. Но Колмаков со свирепой цепкостью вникал в любой процесс, в технологию того, что предстояло снимать, читал режиссерский сценарий, расспрашивал специалистов. А теперь особенно проявлялась его дотошность.

Буровики улыбались Колмакову, продолжая работу.

Его всегда захватывала чужая сноровка в труде, восхищало умение другого человека немногими точными движениями заставлять механизмы делать предназначенное им дело.

Сам Колмаков во время съемок испытывал иногда такое чувство, будто за ним кто-то наблюдает. Тогда он принимал солидный вид, сосредоточивался и важничал. Но был он чересчур горяч для того, чтобы выдержать все действия свои в этой уверенной, невозмутимой манере. Увлекаясь работой, он незаметно терял это чувство, забывал о нарочитой напускной важности, о том, какое впечатление он производит со стороны. Он приседал, опирался на колено, вскакивал в поисках нужного кадра, что-то выкрикивал ассистенту, осветителю, режиссеру. В пылу съемок Колмаков мог обругать кого-то и тут же забыть об этом. Но зла ему почти никогда не помнили. И вообще на работе все ему было яснее, все измерялось лишь пользой тех дел, которые делались им и другими членами съемочной группы, пользой для общего результата — будущего фильма.

3

Иван позвал пить зеленый чай, но Колмаков остался у бурового станка наблюдать, как забрасывают в скважину керноприемник. Он уже мысленно мчался за ним в узкой темноте подземного разреза, представлял, как несется, ударяясь о стенки скважины, металлическая труба, как врезается она в промывочную жидкость и, укротив свое стремительное падение, медленно оседает на колонковый набор.

Все эти термины чужой профессии, все новые для него названия еще были непривычны для слуха