Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

«Нашел дуру! Что ж я, по полгода буду без тебя засыхать? Не нравится — уходи. Деньги сам будешь высылать или через суд?» Я не вытерпел, ну и загремел на два года. Вся жизнь наперекосяк пошла. Она, значит, пострадавшая, а меня в каталажку… Сюда хотела от меня спрятаться — нашел. Я ей покажу спокойную жизнь!

— Прилип к бабе, как репей к кобыльему хвосту, — тихо проговорил Семен Кузьмич. — Все у тебя виноваты, один ты чистенький. На людей-то зачем кидаешься?

— Выходит, зря. Но зло берет, почему они счастливые, а я нет. Все-таки в Кахтане меня боялись.

— Тьфу, нашел чем гордиться! Совсем у тебя мозги набекрень съехали. Пропадешь ты, парень, раз только о себе думаешь. Злоба, как ржа, тебя съест. — Он помолчал. — Идите, ребята, ешьте. Устал я.

— А ты, батя? — спросил Анатолий.

— Я чаю попью. Плесни в кружку.

Анатолий и Юрий сели возле костра. Чупров лег неподалеку и с отрешенным видом жевал травинку.

— Что развалился! — сердито сказал Анатолий. — Садись, подзаправься.

Чупров с готовностью подскочил, зачем-то провел руками по волосам и смущенно попросил:

— Мне бы сначала сигарету… С ночи не курил.

IX

После заседания Громов, не торопясь, шел вдоль реки, намереваясь, прежде чем направиться домой, заглянуть на строительство коровника. Чуть не каждую неделю вынужден был ругаться с начальником СМУ, чтобы не снимали людей на другие объекты. Через месяц-полтора кровь из носу, а животные должны быть под крышей. «Зря в исполкоме потерял столько времени!» — подосадовал Громов, но было лестно, что и на исполкоме не могут без него обойтись, хотя вроде бы толку от его присутствия никакого.

Закатывалось солнце, как бы проплавив гребень сопки. В долине воздух сгущался, темнел, а низина за рекой и дальний увал освещались пронзительно ярко. Дмитрий Яковлевич смотрел на сопки, на отливающую оловянным блеском воду, на длинный бат, в котором двое мальчишек, неуверенно отталкиваясь шестами, медленно преодолевали течение.

Все это Громов видел не раз, но сейчас вдруг словно вспышкой ударило: как хорошо, что он существует, может наслаждаться погожим летним вечером, что он здоров, а впереди много лет счастливой жизни. «Прекрасно! Эх, до чего прекрасно!» — вслух сказал он и оглянулся — нет ли кого рядом. Подумают, тронулся председатель, в детство впал. Хотелось бегать, прыгать, кувыркаться, но шел степенно, невольно завидуя мальчишкам на бате, которые могут делать все, что вздумается.

По ложбинке возле старой бани от реки медленно поднимались люди. На галечной косе лежали две наполовину вытащенные из воды моторки. Сперва Громов едва обратил на них внимание. Потом возникла удручающая догадка: должно быть, Сальникова привезли. Он нахмурился и прибавил шагу.

Люди остановились на берегу. «Он, точно, он», — волнуясь, подумал Дмитрий Яковлевич и, подойдя поближе, узнал Сальникова, неподвижно лежавшего на земле. Остановившись в нескольких шагах, Громов с безотчетным страхом смотрел на тело, укрытое пестрым покрывалом. Семен Кузьмич шевельнул протянутой вдоль туловища рукой. «Да он ведь живой. Что я как маленький боюсь!» — подумал Громов, шагнул вперед, наклонился над ним и тихо спросил:

— Ну как, Семен Кузьмич? Это я, Громов.

— А, Дмитрий Яковлевич… Встречать пришел? — неожиданно громко сказал Сальников. — Похоже, отвоевался я… Может, совсем, а может, на время.

За домами, возле школы, играли в волейбол. Сюда доносились выкрики, тугие удары мяча, милицейской трелью заливался судейский свисток. Противоестественным показалось, что в такой момент кто-то играет, радуется, живет как ни в чем ни бывало.

— Больно? — морщась от сочувствия, спросил Громов и отвел взгляд от одеяла.

— Да нет, ничего. — Сальников помолчал. — А я, Дмитрий Яковлевич, кляузу на тебя отошлю. Насчет села и фермы, конечно. Самому мне, ясное дело, не работать…

— Пиши, Семен Кузьмич! Куда хочешь пиши! — торопливо сказал Громов. — Если мы в чем-нибудь ошибаемся, поправят.

«Откуда у него силы берутся? — поразился Громов. — Знает же, конечно, что может навсегда остаться парализованным. Я бы на его месте… Не знаю, что сделал бы с собой. Или ничего бы не сделал? А только волком выл…» Жутко сделалось при мысли, что он может когда-нибудь лишиться возможности двигаться, действовать. Лучше уж внезапно умереть.

— Пойдем, — приказал милиционер Чупрову.

— Еще раз прости меня, Кузьмич, — глухо промямлил Чупров, не поднимая головы. — Виноват я перед тобой, крепко виноват. Сейчас бы что угодно сделал… Да что теперь говорить! Выздоравливай, а я что присудят — заслужил. Понимаю, что заслужил.

— Эх, Лешка, дурья башка, наделал делов… — вздохнул Сальников. — И другим, и себе навредил. Ладно, иди. Может, проснется совесть…

Чупров пробормотал:

— Век тебя буду, Кузьмич, помнить. Лучше бы сам сейчас… вместо тебя лежал.

Он пошел впереди милиционера, уставясь в землю.

— Таких без пощады надо уничтожать! — гневно сказал Громов. — Мы выделим от колхоза общественного обвинителя, чтобы дали на полную катушку.

Сальников возразил:

— Не стоит, Дмитрий Яковлевич. Мне проку нет, а он, может, поймет… Ты лучше о песцах побеспокойся. Им-то зачем страдать. Да и колхозу убыток.

— Все сделаем, Семен Кузьмич, ты не беспокойся. Лично буду следить, — горячо заверил Громов.

Сальников усмехнулся:

— Ишь какие вы со Стрельцовым на словах стали прыткие. — И после молчания добавил: — Хорошо еще, что я подвернулся этому лиходею. А если бы Юрку покалечил или Тольку? Они молодые, как бы дальше жили? Я ничего, перетерплю. Пожил, походил. Жалко, что навряд ли больше буду землю топтать…

«Да он чуть ли не рад, что сам пострадал, а не другой. Мне бы такое, наверное, и в голову не пришло», — подумал Громов, невольно чувствуя, что превосходит его Кузьмич какими-то качествами, что понимает он нечто недоступное трезвому рассудку. Громова вроде не в чем упрекнуть — не был он ни черствым, ни равнодушным человеком. Всегда находил время выслушать просьбу и по мере возможности удовлетворить ее. В какой-то мере благодаря его деятельности колхозники живут в хороших домах, сытно едят, тепло одеваются. Какой стороной ни поверни, пользы от него больше, чем от Кузьмича. Так с какой стати возникло смутное ощущение, будто обделен чем-то по сравнению с ним?

Подъехала санитарная машина зеленого цвета. Из кузова вытащили брезентовые носилки. Громов взялся за ручки с одной стороны, Анатолий — с другой.

— Выздоравливай, Семен Кузьмич, — сказал на прощание Громов. — А насчет фермы будь спокоен. Буду приходить к тебе в больницу докладывать.

— Зачем тебе время терять на хождение? Ты человек занятой.

— Ничего, ничего, — смущенно пробормотал Дмитрий Яковлевич. — Найдется время.

Он смотрел, как, переваливаясь на выбоинах, пылит машина по улице, и было такое чувство, что она увозит близкого, но не совсем понятного человека.

Дина Макарова