Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

телу тепло, как и возле печки не бывает. Думаю, сейчас усну и не проснусь, и ничего не надо. Думаю так, а что-то меня толкает, толкает внутри: нельзя, нельзя! Сам не знаю почему, встал на четвереньки, сбросил снег. Господи ты мой! Солнце кругом, снег как сахар-рафинад. Растолкал Илью — поехали. Собаки еле тащатся, скулят. Все равно мы бы замерзли, да на пастухов наткнулись. И не страшно было тогда умирать. А я молодой был, ты молодая, красивая… И сейчас не страшно, придет время — умру, как усну. Свидимся с тобой, посмотришь, какой я сивый и страшный стал, ты теперь намного младше меня. Да что я, дурень, говорю — где мы свидимся? А может, не навсегда расстались?

Обидно, что так получилось, зашиб меня, проклятый! Себя же наказал! Ведь не зверь же, человек, проснется когда-нибудь совесть — изгрызет всего. Тольку жалко. В отпуск, называется, приехал… Я-то все стерплю, мне ничто не страшно. А он по молодости может подумать, что в жизни одно зло бывает. Оно и правда, зла много, и никто не знает, как его под корень извести. Никакой ведь корысти от него нет…»

…Чихнул и затарахтел мотор. Кузьмич силился вспомнить, где и когда слышал подобное тарахтение, и никак не мог, даже рассердился на свою худую память, хоть и не знал, зачем ему понадобилось вспоминать. Обо всем забыл, стараясь ухватить ускользающее из памяти. Вспомнил, что вчера движок заводил и такая же была тишина, которая потом рассыпалась дробными звуками. И рыбу-евалу вспомнил, которая из воды на берег стремилась. Слово-то какое нелепое — евала, рыбу так называют, которой срок пришел помирать, которая уже в пищу не годится. К чему это прилепилось? Не для того же, чтоб себя с ней сравнить? Если пожелаешь, всегда от тебя будет толк и польза, даже если будешь не в состоянии с кровати сползти. Лишь бы сто́ящим человеком был да совесть имел…

Час-другой плыли. Журчала, плескалась вдоль тонких бортов вода, длинные усы волн расходились от лодок, гасились у берегов. Река делала плавный изгиб, и Семен Кузьмич увидел зеленый лужок, стога сена, а на взгорке высокие березы с ровными белыми стволами. Будто материковские. Камчатские-то, солнцем да почвой обиженные, растут скрюченные, с корявыми, узловатыми ветвями. А тут словно на забытую родину попал, в село, откуда давным-давно уехал.

И не сказать, чтобы по свету шатался. Как прибыл на рыбокомбинат, так и зацепился в районе. На всякой работе побывал. Даже инструктором райисполкома поставили. Сейчас расскажи кому — не поверят. Хорош начальничек — бороденка козья, весь песцами пропах. А в ту пору каждый мало-мальски грамотный человек был на счету. С бумагами меньше всего имел дело, ездил по тундре в сопровождении переводчика, уговаривал кочевых коряков объединяться в колхоз. Натерпелся невзгод, зато чувствовал причастность к историческому делу. Но все-таки тяготился необходимостью приказывать. Когда появилось побольше грамотных людей, решил идти на работу попроще, чтобы зря не занимать чужое место. Его упрашивали остаться, не уговорили и направили в Кахтану руководить заготовительным пунктом. Упразднили должность — охотником был. Никакой работы не избегал, всякую от души исполнял. Не во вред людям жил, никому зла не сделал, совестью не поступался.

Скрылся лужок, и снова обычная природа по берегам: сопки, поросшие кедровым стлаником, кустарник и тополя возле реки. «Надо было на том лужку остановиться, — пожалел Кузьмич. — Ребята, должно, утомились, перекусить бы им надо. Утром-то не до этого было».

— Толька, — окликнул сына. — Давай-ка к берегу приткнемся.

Анатолий испуганно спросил:

— Тебе плохо?

— Нет, ничего. Покормиться вам надо, — сказал Кузьмич и подумал: «Не бесчувственный Толька, переживает».

— Обойдемся, не до еды. Быстрее надо в больницу.

— Я тоже хочу есть, — схитрил Кузьмич. — И укачивает меня. Часом раньше, часом позже — без разницы.

Анатолий послушался.

За ними повернула и лодка Сновидова.

— Что случилось? — крикнул Юрий.

— Отец хочет отдохнуть!

Моторка мягко ткнулась в берег и остановилась. Анатолий осторожно шагнул в воду. Рядом причалил Сновидов. На носу, сгорбившись, сидел Чупров.

— Вылезай! — резко сказал Юрий и положил руку на кобуру.

Чупров вздрогнул, словно проснулся, неловко спрыгнул, едва не перевернув лодку. Пристально смотрел Кузьмич на него — на взгляд парень как парень, помятый, пришибленный, и в выражении лица нет ничего зверского. А вчера ведь мало не убил человека.

— Тебя на берег перенести? — спросил сын.

— Здесь полежу. Ты только кукуль поправь, совсем сполз. И под голову дай что-нибудь.

Он с завистью следил, как они ходят, собирают дрова. Теперь, в лучшем случае на какое-то время, эти простые движения ему недоступны. Прозрачным пламенем запылал костерок. «Эх, хоть бы раз еще на своих ногах выбраться в лес!» — вздохнул Кузьмич.

Чупров, сидевший в сторонке, встал, потоптался возле костра и медленно направился к Семену Кузьмичу.

— Стой! — окликнул его Юрий. — Ты куда?

Чупров остановился, просительно залепетал:

— Я ничего… я не хочу плохого. С Кузьмичом поговорить… Я недолго.

— Пусть, — разрешил Кузьмич.

Юрий тронулся следом, не спуская с арестованного глаз. Подошел и Анатолий. Чупров, потупясь, через силу произнес:

— Прости меня, Кузьмич…

— Я тебе не священник, чтобы грехи отпускать. Это по-ихнему просто было — согрешил, покаялся и снова греши. Дешево захотел отделаться, парень.

Чупров молчал, переминаясь с ноги на ногу. Затем вскричал:

— Кузьмич! Я не хотел тебя, я никого не хотел ударить. Я только попугать милиционера! Не знаю, как получилось. Не вру, правда, не вру! Думаю, помахаюсь перед милицейским, заберут меня, все равно нечего терять.

— Он тебя и так приехал забирать, — сказал Анатолий и сжал кулаки. — Эх, если бы ты не арестованный был, я бы поговорил с тобой!

— Да, забирать приехал, — как бы вспомнил Чупров. — Я его попугать… Хотел, чтобы все меня боялись. Ну, не все, а чтобы Элка, паразитка, боялась. Пьяный я был, Кузьмич, ничего не соображал, одна злость была.

— Пустое, парень, болтаешь! — сердито сказал Сальников. — Что ты за зверь такой, чтобы тебя боялись? Не хотел, да попугать… Облик ты человеческий потерял.

— Да, точно, теперь я подонок, — легко согласился Чупров. — Не всегда я таким был, Семен Кузьмич. Все она, Элка, виновата…

— Бабу-то зачем сюда приплел?

— Я сейчас расскажу. — Чупров зачастил, опасаясь, что не захотят его выслушать. — Я же моряк был. Передовик и все такое. Грамот у меня целая пачка. Как говорится, рыбу стране, деньги жене, нос по волне. Пришел из рейса, пацанка говорит: «У нас дядя Эдуард ночевал. Конфеты мне приносил». Эду-ард, — по слогам повторил Чупров. — Я, значит, просто Лешка… Соседи мне тоже доложили. Думаю, врут. Надеюсь. Невмоготу стало. К Элке приступил. Она, подлюка, заявляет: