Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Еще от калитки Семен Кузьмич заметил, что колышка, которым обычно подпирал дверь, не было. «Должно, бродячие собаки отпихнули, кому же еще?» — подумал, а сердце екнуло: никак гости пожаловали? И затаенная мысль скользнула — вот бы Толька нежданно-негаданно явился! Да откуда ему взяться: в армии за здорово живешь отпуск не дают. Наверное, командированных поселили. Дом большой, места хватит, живите, не жалко, и самому веселей. Заторопился, надеясь на чудо, отгоняя мысли о Тольке.

За столом сидели двое. Кузьмич сразу узнал сына. И вроде не узнал — таким здоровым и взрослым выглядел. До слез обрадовался, обниматься хотел кинуться, но сдержался, сказал дрогнувшим голосом:

— С батькой не поздоровался, а уже водку пьешь.

Толька встал, протянул руку:

— Здорово, батя! Понимаешь, целый день ехали. Река мелкая, на себе моторку тащили. А ты все на работе, ударник, пропадаешь. Ждали-ждали, испугались, что жидкость прокиснет.

— Ладно, это я так, для разговору, — сказал Кузьмич, присаживаясь и разглядывая парня в милицейской форме. — Личность вроде знакомая, а не припомню, где видел.

— Это Юрка Сновидов, — подсказал сын. — Хорошо, что его встретил, а то бы пешком топал.

— Не Петра ли Сновидова сын?

Юрка кивнул головой:

— Ага.

— То-то, смотрю, облик знакомый… Охотились когда-то вместе с твоим отцом. Что же вы, ребята, всухомятку закусываете? Сей момент чего-нибудь сварганю.

— Да не надо…

Но Кузьмич уже метнулся к печке, насовал дров, кастрюлю поставил. А варить-то и нечего — щи есть баночные да макароны, неизвестно сколько пролежавшие. Неловко стало за скудость, за беспорядок.

— Плохая из меня хозяйка, — сказал со смешком. — Вы уж разносолов не ждите, макарон с тушенкой сооружу.

— Да ладно, батя. Ты бы лучше рюмашку хлопнул. С прибытием.

— Сейчас, сейчас… Ну, будем здоровы.

«Ишь ты, какой парень вымахал! — с гордостью думал про Тольку, — а еще расти да расти. Не чета мне, недомерку, будет. Порадовал, порадовал старика. Вот и на моей улице праздник!»

Чтоб не заметил сын его волнения, спросил у Сновидова:

— Как батька-то?

— Ничего. На пенсии. Сейчас рыбачит.

— А сам по какой надобности к нам?

— Женщина одна позвонила, бывший муж, уголовник, хотел ее задушить.

— А, это Чупров, — догадался Кузьмич. — Достукался парень, что милиция с пистолетом за ним приехала.

Толька шутливо сказал:

— Что ж ты, батя, народ распустил? Организовал бы общественность.

— Где уж мне…

— Ну, ну, не прибедняйся, ты еще за двоих тянешь.

— Ровно сбесился парень, — задумчиво проговорил Кузьмич. — Пришлый человек, пойми, что у него на уме. Сам в петлю лезет.

— Я бы с ним поговорил! — засмеялся Толька и плечами повел.

— Грозилась синица… — начал Кузьмич и прервал себя. — Как там у тебя дела? Не шибко притесняют?

— Ничего, терпимо. Сперва трудно было, потом привык. Отпуск вот дали.

— Это за какие же подвиги?

— Отличник боевой и политической…

— Моя порода! — возгордился Кузьмич. — Мы, куда ни брось, везде себя покажем! А в Кахтане последний раз, должно быть, гостишь.

Не удержался, объяснил положение.

— Ты, батя, в Тигиль перебирайся, — посоветовал Толька. — Все-таки районный центр, народу много. А здесь скучно.

— Ты это брось, скучно! — сердито сказал Кузьмич. — Тут деньги казенные хотят на ветер выбросить, а ты — скучно! Вот я бумагу в область хочу отослать, повертится наше начальство!

Сын вдруг смутился.

— Да я ничего, воюй.

«Не последний человек, значит, отец для него, — довольно подумал Кузьмич. — Сознает, что не пустые слова говорю».

— Пойти узнать, как этот Чупров? — нерешительно произнес Сновидов.

Толька живо возразил:

— А что ты с ним сейчас будешь делать? Утром пораньше посадишь в лодку — и до свидания. Куда он сейчас убежит?

— Тоже правильно, — согласился Сновидов.

Перешли на армейские воспоминания. Семен Кузьмич глядел на ребят и радовался их здоровью, молодости, будущему. Разве нынешнюю молодежь сравнить с прежней, с ним хотя бы! Что в их годы видел, знал? Кино-то раз в год смотрел, о технике ни малейшего понятия не имел. Перед ними все дороги — учись, добивайся. Лишь бы не свихнулся Толька, как Чупров этот. Будет себя и других уважать, заладится у него жизнь, еще как заладится! Столько у него возможностей!

Было уже поздно. Кузьмич постелил ребятам в горнице, себе на кухне поставил раскладушку. Ребята, как легли, засвистели носами, а Кузьмичу не спалось, смолил сигарету за сигаретой, никак не мог успокоиться. Рисовалась будущая жизнь — и не в Кахтане представлялась, а в каком-нибудь городке. Живет по соседству с Толькой, возится с внуками… И жену Толькину вообразил — статная, домовитая, самостоятельная. Засыпая, вспомнил о ферме, и ее судьба не так уж волновала, как днем.

Хлопнула наружная дверь, в сенях зашаркали. «Кого это по ночам носит? — очнувшись, удивился Семен Кузьмич. — По неделям никто не заглядывает, а тут сразу столько гостей».

Отворилась дверь на кухню.

— Свети, дура! — раздался пьяный выкрик. — За мной приехал, на, принимай подарочек!

VII

Когда Громов зашел в помещение исполкома, в коридоре уже собралось много народу. Так уж повелось, что минут за пятнадцать до начала заседания исполкомовцы выходили из своих кабинетов-клетушек, курили в узком коридоре, рассказывали новости. Здание было ветхое, тесное, аппарат разрастался, а площадь оставалась прежней. Дмитрий Яковлевич гордился, что в правлении у него просторнее, светлее, современнее.

Он поздоровался. После улицы в коридорном сумраке с трудом разглядел лица собравшихся. Все люди хорошо знакомые, с большинством не раз сиживал за одним столом. Громов членом исполкома не был, но его приглашали почти на все заседания. Не имел он решающего голоса, и считал это несправедливым. Колхоз занимает территорию величиной с маленькое европейское государство, главная экономическая сила района, а при решении важных вопросов Громов сидит чуть ли не в качестве гостя. Положение должно измениться, когда колхоз начнет ловить рыбу. С ним тогда будут больше считаться.

Подошел заведующий райфинотделом Михайлов.

— Здорово, рыбак. Скоро в море?

Неизменно благожелательный, спокойный Михайлов нравился Дмитрию Яковлевичу. Удивительная была у него способность — всем помогать, как по служебным вопросам, так и по личным. Должность вызывала представление о сухом, педантичном человеке, а он был веселым, жизнерадостным.

— Скоро, Александр Федорович, — ответил Громов. — Могу и тебя прихватить.

— Э, нет, я человек сухопутный. Это тебя к морю тянет. Значит, завалишь Тигиль рыбой? Давай-давай, старайся.

Громов не принял шутки, сухо сказал:

— Торговля ко мне не относится, пусть рыбкооп заботится.

Михайлов посерьезнел, сочувственно спросил:

— Что у тебя там с Сальниковым?

«Скорее бы зима да забить песцов! — подумал Громов. — Надоело уже слышать про ферму. Уж Михайлову-то какое дело, а туда же…»

— Да ничего особенного, — неохотно ответил. — Привык он к своим песцам, не оторвать.

Михайлов удивился: