Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

— Пойдем! Конечно, пойдем! Даже поедем на такси!

Роза поморщилась и сухо сказала:

— В нашем городке нет такси. Только маршрутные.

И вместе со стыдом за свою выходку к Колмакову пришла жалость к Розе. Она-то в чем виновата?

Он подумал, что впереди еще полтора месяца съемок, что надо будет куда-то ходить, с кем-то разговаривать, делать что-то помимо работы. И чем плоха для него Роза? Ведь она говорила, что ничего ей от него не надо… Только почему это не надо? Нет ли тут какой хитрости, затеваемой против него?

А Роза как-то подобралась, сжалась в кресле и сидела молча, будто ожидала исхода борьбы его мыслей, а с ним и своей участи.

«Ну что она? — подумал он. — Что сделает? Ей и вправду ничего не надо…»

Он посмотрел ей в глаза и улыбнулся. Она ответила ему несмелой улыбкой. И уже стала она красива для него в пестром наряде своем, и ему захотелось запустить руки в черные вьющиеся ее волосы.

Потом они пили шампанское, ели дыню и болтали о пустяках. И у Колмакова появилось прежнее ощущение, будто все это только для него: и Роза, и шампанское, и то, что она пришла к нему, а не он к ней.

— Пойдем ко мне, а то Адам по тебе скучает. Спрашивает, где ты, — сказала Роза, вставая из-за стола.

Колмаков в легком опьянении подумал, что и пес где-то живет и скучает для него и что надо бы пойти к нему, чтобы он перестал скучать.

И они пошли.

— У нас впуск жильцов до часу ночи! — предупредила коридорная, когда они сдавали ключ от номера.

— Он не придет, — смеясь, заверила ее Роза. — Я забираю его навсегда!

Жара унималась к вечеру, и желтый свет низкого солнца легко касался кожи, и были теплы его прикосновения. У Колмакова чуть кружилась голова.

Они с Розой вскочили в какой-то случайный автобус, который, не довез их до места. И дальше надо было идти пешком.

Шли по обочине шоссе, ведущего в Ташкент, и солнце — оранжевый приплюснутый шар — сопровождало их слева, скользило по лезвию горизонта.

— Солнце… — сказала Роза.

И Колмаков подумал:

«Что вижу, то и пою!»

— Красиво у нас? — спросила Роза и тронула егоза руку.

— Сейчас поймаем солнце в клетку, — сказал Колмаков, заметив неподалеку громадную клетку беседки, сваренную из железных прутьев.

Там же, рядом с беседкой, высилось почти достроенное здание и кран над ним. Колмаков прочел на щите возле дороги, что это здание — будущий дом отдыха. И очевидно, в будущем же прутья беседки должен был оплести виноград. Но его еще не посадили, поэтому беседка стояла голая и рисовалась на фоне закатного неба громадной ажурной клеткой без обитателей.

Роза молчала, глядя, прищурясь, на солнечный диск, приближающийся к клетке. А Колмаков лишь сейчас расслышал в себе ее слова: «Красиво у нас?..»

Почему она так спросила? И что ему-то до того, красиво ли у них? Как приехал, так и уедет.

А солнце уже попалось, уже втиснулось в клетку, и свет его потускнел в неволе.

Колмаков остановился.

— Солнце в клетке… — растерянно сказал он и подумал, что вот и он сейчас у порога такой же клетки и, может быть, осталось немного, осталось только шагнуть в нее, и дверца захлопнется.

Ему стало не по себе от этого сравнения, и он даже отдернул руку от Розы и зажмурился. Веки чувствовали солнечное тепло, а приплюснутый диск, пересеченный прутьями, еще стоял перед глазами и медленно угасал.

Может, он зря идет к Розе? Еще не поздно вернуться, еще не так много должен он этой женщине, и можно откупиться малой ценой. Можно ли? И кто, кто устанавливал цены? А она все молчит рядом. И что в нем, в молчании ее, — бессилие или коварство?

«Клетка для солнца… — подумал горестно Колмаков. — Клетка для меня!»

Роза взяла его за руку. Ладонь ее была влажной и жаркой.

Колмаков открыл глаза. Клетка была пуста — солнце село.

Голова уже не кружилась. Колмаков ощущал слабость. Что-то давило, угнетало его, и наступило такое состояние, когда покорно ожидаешь чего-то, какой-то перемены, а она все не приходит. И неясно, перемены в себе или вне себя. Будто что-то давно уже должно кончиться и смениться новым и все не кончается, длится, изнуряет душу своей протяженностью. И больше всего в этом состоянии удивляла Колмакова его же собственная пассивность, невозможность или нежелание сдвинуться с этой мертвой точки души. Да и удивление его было как бы не в полную силу, а словно он лишь вспоминал об удивлении, когда-то, давным-давно, уже им испытанном.

Роза свернула с обочины и пошла вдоль бетонного русла реки. И Колмаков покорно поплелся за нею, слушая монотонный вечный шум воды. Ему стало казаться, что его состояние так же долго, почти бесконечно, как и шум реки, как и сама река в движении своем, в бурлении и водоворотах. Он даже остановился, чтобы вслушаться в этот шум… Но нет — это остановилась Роза, облокотившись о железобетонный барьер. А он, Колмаков, лишь наткнулся на нее, как на преграду, и поэтому тоже встал в недоумении.

«Я устал… — вяло подумал он о себе. — Конец рабочей недели… Вот и устал…»

Он отвернулся от реки и посмотрел на дома за пустырем, на тусклые огни в их окнах, на звезды над домами, и вдруг Розина квартира с псом Адамом, с полумраком комнат, со скрипучим паркетом и с чьим-то жарким шепотом за дверью, вдруг она представилась ему единственным убежищем в этом незнакомом, чужом краю. И Колмакову тревожно захотелось туда, даже шевельнулось противное опасливое чувство: не прогонит ли Роза его, не передумает ли?

Колмаков посмотрел на Розу в надежде отгадать ее мысли. Но Роза свесилась за барьер к воде и застыла в этой неловкой, нелепой позе.

Колмаков представил, что она вот-вот бросится вниз, в темень и шум реки, и, схватив ее за плечи, повернул лицом к себе. Как нелепо, фальшиво должны они смотреться со стороны, и все-таки… Вдруг Роза и вправду кинется вниз головой, и тогда пропадут для него уют ее квартиры и возможность укромного отдыха там. Хотя нет, — он понял это в последний момент, — эти глупые, неестественно стремительные движения его были просто мостиком к дальнейшему, к необходимому сейчас для него сближению о Розой.

— Ты что? — спросила она испуганно.

— Мне показалось, что ты хотела броситься