Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

14

Иван, Борька Лапин, и Юрасик поехали проститься с дядей Сашей, а Колмаков вышел у гостиницы.

— Кто мы ему? — сказал он. — Потом, у них там обычаи свои… Стоит ли беспокоить?

Вернулись они скоро. Иван позвал Колмакова к себе в номер и молча сунул ему в руки несколько исписанных листков бумаги. Колмаков узнал свой почерк.

«…Вдруг обрушится это все на меня, как обрушилось на Ивана, — сознание своей бездарности», — успел прочесть урывками Колмаков, то и дело с удивлением взглядывая, на Ивана.

— Это не я… — спокойно сказал Иван, и Колмаков как-то сразу понял, поверил ему, что, конечно, не он выкрал письмо. — Моя вина в том, что я прочел, — опустил Иван голову. — Ухватил один фронтовой абзац. Просто все рассыпалось по полу, когда вырывал это у Задолжанского. Потом собирал, и этот абзац… Прости! Что касается меня, я понимаю, что ты так думаешь… Твое право! Понимаю, что никогда бы ты не сказал этого всего мне, — кивнул он на листки, — и намека не сделал бы… Понимаю. Но неужели ты действительно так думаешь? Слава и деньги по почте… Ну согласись, что сгоряча! Ну? Ей-богу ж, не так все! Сложнее. Ты же все мосты сжигаешь, никакого выхода мне не даешь… Все, мол, неудачник! Баста! Я думал об этом, что, наверное, неудачник я… Но не всегда! Только в самые тяжкие минуты, когда чернуха кругом. День, два, и проходит, и снова надеюсь, верю… Понимаешь, верю! Цепляется душа. А как же иначе? Ты думаешь, есть кто-нибудь, кто всю дорогу себя неудачником считает? Есть? Врешь! Все верят! Хоть чуть-чуть, хоть шепотом!.. Потому что как же без веры-то? Попробуй — не выйдет! Сдохнешь без веры!

— Прости… — прошептал Колмаков, не глядя Ивану в глаза.

— Я верю… Я знаю… — радостно, словно камень с души снял, затараторил, сбиваясь, Иван. — Тебе теперь стыдно… Ты совестлив!.. Мы совестливы! И если оступимся, согрешим, томиться будем, мучиться совестью… пока не покаемся… пока не простят нас или не накажут. Я и об этом думал… И ты меня прости… Прости, и ладно.

Иван отвернулся к окну.

В номере было душно и жарко, журчала вода в унитазе, Колмаков бросил письмо на стол и, не включая света, лег. Вдали, за невидимыми в ночи горами, вспыхивали молнии и едва слышно ворчал гром.

В дверь постучали.

— Не заперто, — сказал Колмаков.

Вошла Роза и остановилась у двери. Колмаков не видел ее, а лишь угадывал по легкому ореолу на ее волосах от пробивающегося через закрытую дверь света из коридора.

— Еле уговорила вашу вахтершу! Как в больнице.

Она отделилась от двери и приблизилась. Колмаков оставался лежать на кровати поверх простыни. Роза села у изголовья, нежно провела рукой по его лицу.

— Солнышко мое! — И вздрогнула, когда Колмаков, приподнявшись на локтях, сел на кровати. — Ничегошеньки у нас не получилось… Ты молчи, и я уйду скоро. Уйду… Пускай. Я дура… Я и ухожу. Мне легче. Вот и кончилось… Чей ты будешь? Кому достанешься?

Она встала, но тут же снова присела у изголовья и поцеловала Колмакова в лоб. Губы ее были холодны, глаза темны и сухи. Она сидела легко, невесомо, почти не приминая кровати, и казалось, готова была вот-вот вспорхнуть и улететь, растаять в темноте.

— О чем ты думаешь? — спросила она устало. — Что я стыд потеряла? Нет, ты не думаешь так, не можешь думать. И что это такое: стыд и скромность? Что?! Когда вот так, когда болит кругом… Душа болит. Господи, дайте мне слабой быть! Не терять стыда… Где все? Кавалеры, поклоны?.. Где?! — Роза огляделась в темной комнате, и Колмакову на мгновение показалось, что и его она не замечает. — Как страшно они тебя били! — вдруг вспомнила она, взглянув на него. — Но это не то, не то! И все-то голо и буднично… — развела она руками. — Твоя гостиница… Я отпуск взяла, еле вымолила, чтобы с тобою быть. А ты не приходишь… И скоро опять на работу. Эта гнусная почта, мухи, марки, штемпели, сургуч… «Девушка, что вы такая грустная?» «Что вы делаете сегодня вечером?» Да ведь им и дела нет! Танцплощадка, какая-нибудь скамейка в темноте, в парке, жадные руки. Все боятся упустить, опоздать, не успеть… Да я же больше могу дать! Только возьмите, если под силу… И чуточку подождите… Капельку… Что же ты, Колмаков, не взял? Не захотел? Что же, тяжело?.. Ну бог с тобой. Будь счастлив. Я ведь все так… Мне даже не больно. Сама виновата. Ты решил, что я распутная? Да? Молчи! Игра нужна. Даже с теми, которые понимают, которые все понимают… Тайна нужна! Святость!

Колмакову уже хотелось обнять ее и пожалеть. Обнять и пожалеть — так просто, естественно это было бы. Но это — минута, час, ночь… А потом?

Он проводил ее навсегда и вернулся в гостиницу.

15

И снова кругом была пустыня, голая и враждебная. Она шелестела, накатывалась… Она была желта и суха. Она выжила под палящим солнцем, приспособилась, и теперь, сознавая вечность свою, она вбирала в себя остатки беспомощной чужой жизни, заносила песком, усыпляла дурманным звоном песчинок, душила, истирала в себе, принимала, как дань.

Он шел по ней по колено в рыхлом, растекающемся песке, шел с пересохшими губами, гортанью, с сухим шершавым языком, шел в бреду, шел без веры и голоса, почти оглохший, почти ослепший от желтого струящегося марева, шел, отдавая в бессмысленном движении последние капли телесной влаги, которая скатывалась по лицу его и была солона и горька на вкус. Распухшие вялые ноги увязали в зыбком сыпучем звоне, и с каждым шагом все труднее было вытаскивать их на поверхность. А впереди — безнадежно и дико, и воспаленным глазом не за что зацепиться. За барханом — бархан. И желтое небо сливалось с желтым песком на горизонте.

«Я сплю!.. Сплю!.. — ослабевшим сознанием попытался уверить он себя. — Или это не сон? Тогда что же? И как я попал сюда? Где все? Все… Все… Все-е-е… — подхватило вдруг эхо его мысли. — Почему я один? Один… Оди-и-ин… И почему я должен умереть здесь? Здесь… Здесь…»

В стороны разбегаются желтые, едва заметные на песке молнии ящериц, беззвучно скользя, расползаются змеи, пауки судорожно зарываются в песок, чтобы жить там в ожидании чужой смерти.

«Они набросятся! Они