Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

придут, если я упаду! И я еще буду жить, чувствовать их гадкие прикосновения и укусы. И как несправедливо это! Это… Это-о-о… — снова подхватило эхо его мысли и понесло над пылающим пространством. — Где же, где все? Все… Все-е-е… Почему они спаслись, а меня забыли? Забыли… были… и-и-и…»

Он шагнул на гребень бархана и упал, зарывшись руками в песок.

Внизу, за неожиданным обрывом, была долина, рассеченная прямоугольниками хлопковых полей, и далеко было видно, и взгляду было просторно. В долине был город: дома, арыки, все в зелени и цветах. А за городом, распоров желтое брюхо горы, ступеньками возвышался, восходил в синее небо медный карьер. Зеленый, малахитовый разрез горы отражал солнце и весь сверкал в его лучах. Он, как густая, раскидистая крона неведомого дерева, нависал над городом, словно храня покой его и тепло его жизни. По ступенькам карьера двигались горбатые самосвалы, и то поднимали, то опускали зубатые головы красные длинношеие экскаваторы. Самосвалы увозили горстки зеленой кроны горы, замысловато петляя по узким террасам. То тут, то там распускались бутоны взрывов, и зеленая их пыльца оседала беззвучно и долго.

«Это разведал дядя Саша! — как-то сразу сообразил он, поднимаясь на гудящие, непослушные ноги. — Это его карьер! Его медь! Медь… Медь… Вот где все они! Вот их город! Город… Горо-о-од».

Ему мучительно захотелось скорее спуститься туда, к ним ко всем, к дяде Саше, который вспомнит, узнает его и встретит добром.

Но кругом уже была клетка. Может быть, была она и раньше, а он не заметил ее, не почувствовал, как попал в ее сквозное нутро. Ужас охватил душу его, животный страх жертвы, попавшей в западню. Но он в последнем усилии все же стронулся с места, пошел, пополз по этому замкнутому кругу в желании, в поисках выхода. И пальцы рук были слабы, и едва волочились распухшие ноги.

А клетка будто и вовсе не имела выхода, сходилась черным ажурным куполом в тугой пучок вверху и нависала.

Но надо, надо было выбраться, освободиться, чтобы жить, чтобы быть со всеми. И он в немом упорстве, теряя остатки сил и мужества, переползал от прута к пруту, от прута к пруту… Черные пруты были чуть податливы и извивались, вибрировали от его слабых прикосновений, но скрытая в них сила возвращала их в прежнее положение.

Вдруг что-то мелькнуло там, на другом конце клетки, какая-то брешь, пролом, выход. Там словно разогнуты были прутья, порваны струны.

Он пополз туда, увязая в песке, проваливаясь руками, обдирая подбородок и щеки о пылающую желтым зноем поверхность пустыни.

Выход то исчезал за пологими барханами, то вновь появлялся, таинственно и обманчиво, как мираж. И казалось, он совсем не приближался, а все так же далек был, как прежде, когда он только увидел его, всем своим существом почувствовал.

«И есть ли он вообще? Не мираж ли он? Он… Он… О-о-он…» — в смятении подумал он и проснулся.

Желтое солнце лупило в окошко. Мокрые простыни липли к горячему телу. Во рту было сухо и жестко. Колмаков беспомощно откинулся на спину, сбросив с себя обжигающую зноем простыню. Он все не мог избавиться от пережитых только что во сне впечатлений, и вся окружающая его реальность — голый и душный гостиничный номер — еще воспринималась как продолжение сна, как новая каверза воображения. И выход, выход из клетки еще тревожил его своей желанностью, своей недостижимостью.

Колмаков долго лежал неподвижно, пытаясь вспомнить, восстановить по меркнущим крупицам недавно виденное, понять, в чем же он — выход, где он и был ли он на самом деле?

Так он и лежал в оцепенении, когда в дверь постучали и Борька Лапин крикнул из коридора бодрым утренним голосом:

— Витя, вставай! А выезжаем через полчаса! И умывайся скорей, а то воду отключат.

Анатолий Степанов

ЛЕСНОЙ ДЕД

Рассказ

1. НА ПУТИ К ДВЕРИ

— Где нож, с которым я всегда хожу за грибами? Где мой нож?

Мне никто не ответил. Жена и дочь еще спали. На письменном столе горела лампа. Чтобы свет не падал в ту часть комнаты, где стоят наши кровати, я прислонил к лампе журнал.

В конце концов я нашел нож. Он оказался в верхнем ящике письменного стола, там же, где лежат поздравительные открытки, полученные бог весть когда, старые ремешки от ручных часов и полиэтиленовые винные пробки. Это маленький обоюдоострый кинжальчик с лезвием чуть длиннее указательного пальца, с костяной ручкой, уже пожелтевшей от времени. Раньше были и кожаные ножны, но года два назад они неожиданно пропали. Думаю, что безнадежно пропали. Еще раньше я не однажды слышал от жены, что с ножнами этот кинжальчик очень похож на холодное оружие, на то самое, за которое сажают в тюрьму. А без ножен он якобы больше похож на обыкновенный ножичек для заточки карандашей. После пропажи я у нее не однажды спрашивал: «Где ножны?» Но она с раздражением отвечала: «О господи, откуда я знаю, где твои ножны!» И оттого, что она всегда отвечала одно и то же и одним и тем же тоном, я только более утверждался в своих подозрениях.

Как всегда, собираясь за грибами, надел прорезиненный плащ, шляпу с широкими полями и резиновые сапоги. Корзинки для грибов у меня нет, поэтому, отправляясь в лес, я всегда беру с собой ведро из оцинкованной жести. То самое, в котором жена кипятит белье. От стиральных порошков жесть в ведре покрылась белым неотмываемым налетом, и, чтобы грибы не касались стенок, я постлал внутрь газетный лист. Как раз на дне оказался портрет какого-то передовика, но и оттуда, со дна, передовик посмотрел на меня с гордой улыбкой. Так улыбается человек, уверенный, что ему причитается слава и денежная премия.

Уже стоя посреди комнаты с вещевым мешком за плечами, взглянул на кровать, где сладко спала дочь, и на другую кровать, где спала жена. Мне показалось, что ее лицо и во сне сохранило выражение недовольства, и я подумал: «И ножны от моего ножа выкинула, и еще сама же недовольна! Вот проснешься утром, а меня нет, вот и как хочешь…»

Я стоял посреди комнаты с вещевым мешком за спиной. В мешке лежало ведро из оцинкованной жести и нож, завернутый в холщовую тряпку, чтобы лезвие не билось, о жесть и не затупилось. И два бутерброда с сыром. И полиэтиленовая фляжка со сладким чаем.

«Все взял? Вроде все», — подумал я. Погасил настольную лампу и в темноте пошел к двери.

2.