Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

– Конечно, моя милая. Угроза войны – самое лучшее, что может быть для Евстафия. Лорд Гарбинджер кивнул головой в знак согласия и обратился к Агате:

– Между прочим, вы знаете, что Бребрук будет выступать по поводу войны. Слышали вы его когда-нибудь, леди Агата? Он начинает так:

«Мистер спикер, я встаю, и вместе со мной встает демократический принцип».

Но Агата только улыбнулась на его слова. Она думала в эту минуту:

«Если я позволю Энн поехать на автомобиле до заставы, то завтра она потребует еще чего-нибудь.»

Леди Агата не интересовалась общественными делами. Вся унаследованная ею властность характера обращалась поэтому на домашние дела и выражалась в том, что она до мельчайших подробностей устанавливала домашний порядок и следила за его соблюдением. Это был своего рода культ, страсть, как будто она и в самом деле чувствовала себя воплощением идеи национального домашнего быта и передовым вождем патриотического движения в этом направлении.

Лорд Валлейс, покончив с завтраком, встал:

– Надо что-нибудь передать твоей матери, Гертруда? – спросил он, обращаясь к жене.

– Нет, я писала ей вчера.

– Скажи Мильтоуну, чтобы он обратил внимание на Куртье. Я слышал в прошлый раз, как он говорит. Он – недурной оратор.

Леди Валлейс, даже не присевшая за стол, проводила своего мужа до дверей.

– Кстати, – сказала она. – Я написала матери об этой женщине, Джоф.

– Разве это было так нужно? – спросил он.

– Я думала… меня это все-таки беспокоит. Мать, ведь, имеет некоторое влияние на Мильтоуна.

Лорд Валлейс пожал плечами и, слегка притронувшись к руке жены, вышел. Его тоже немного тревожило то, о чем говорила ему жена, но он, вообще, не любил беспокоить себя ничем и поэтому тщательно избегал думать о чем-нибудь неприятном. Он не принадлежал к числу людей, обладающих чувствительными нервами, и даже могло показаться, что он совсем лишен чувствительности, что, впрочем, часто наблюдается у людей его класса. Он находил, что злободневные вопросы причиняют ему и так достаточно беспокойства, и увеличивать это беспокойство не зачем. Старший сын давно уже являлся для него загадкой, от разрешения которой он отказывался, в особенности в той области, которая касалась женщин.

Выйдя в переднюю, лорд Валлейс на мгновение остановился, вспомнив, что еще не видел своей младшей и любимой дочери.

– Леди Барбара уже встала? – спросил он.

Узнав, что она еще не выходила, он надел плащ, который подал ему дворецкий Симонс, и вышел на крыльцо, украшенное белыми каменными изображениями соколов, эмблемы Карадоков.

Звонкий голосок маленькой Энн, сидевшей в автомобиле, позвал его:

– Иди сюда, дедушка!

Лорд Валлейс невольно состроил гримасу. Слово «дедушка» как-то странно звучало в ушах этого пятидесяти шестилетнего человека, далеко не чувствовавшего себя стариком. Махнув рукой маленькой Энн, он спросил:

– Тебя послали сюда?

– Нет, я сама пришла.

Шум автомобиля прекратил дальнейший разговор.

Лорд Валлейс сам управлял машиной твердой и уверенной рукой, и, хотя неожиданное заседание кабинета, нарушавшее его праздничный отдых, было ему неприятно и даже вызывало некоторое беспокойство, он все же наслаждался поездкой в это раннее летнее утро. Автомобиль быстро и плавно катился по ровной дороге, обсаженной деревьями, и теплый, мягкий ветерок приятно обвевал его. Рядом с ним сидела девочка, молчаливая и притихшая. Ехать в автомобиле было для нее величайшим наслаждением, тем более, что дома это удовольствие ей запрещали. Личико ее выражало величайший восторг, и она только однажды нарушила молчание, когда автомобиль замедлил ход вблизи ворот парка, и у сторожки она увидела маленькую девочку Сузи, дочь сторожа.

– Привет, Сузи! – крикнула ей Энн.

Ответа не последовало, но маленькое, бледное личико Сузи выражало столько смирения и преданности, что даже лорд Валлейс вообще, не наблюдательный от природы, заметил это с чувством некоторого удовлетворения.

«Нет, чтобы не говорили, а наша страна в корне здорова», – почему-то подумал он.

Глава II

Равентэм, у самой границы Ричмондского парка, был загородным домом семьи Кастерлей. Он был выстроен лордом Кастерлей, когда вошло в обыкновение иметь резиденцию где-нибудь на небольшом расстоянии от Вестминстера.

В большой оранжерее, примыкавшей к зале, леди Кастерлей стояла возле куста японских лилий, держа в руке письмо. Это была маленькая, худенькая старушка с восковым лицом и с проницательными, живыми глазами, полуприкрытыми красиво изогнутыми ресницами. Она была в сером платье, цвет которого гармонировал с ее седыми волосами, и казалась маленькой, изящной фигуркой, выточенной из стали. Письмо, которое она читала, было от ее дочери, и как всегда, не отличалось последовательностью. Ход мыслей автора по обыкновению делал постоянные скачки: «Дорогая мама. Джоффрей поедет завтра на своем автомобиле. Он заедет к вам, если будет можно. Эти новые страхи войны захватили и его. Я не поеду в город раньше выборов Мильтоуна. Я не решаюсь оставлять его одного. Он видит свою «незнакомку» каждый день. Этот мистер Куртье, написавший книгу против войны, – немного странно для человека, так отличавшегося на войне не правда ли? – живет здесь в гостинице и ведет усиленную агитацию в пользу радикалов.

Он тоже знаком с ней и надо надеяться, что он знаком с ней даже слишком хорошо. Он – привлекательный человек, с рыжими усами, пожалуй, даже красивый, но сумасбродный. Берти только что приехал. Я хочу заставить его поговорить с Мильтоуном и прозондировать почву. Берти можно довериться: он, действительно, очень хитер. Я должна сознаться, что «незнакомка» очень мила, но про нее абсолютно ничего не известно, кроме того, что она разведена с мужем. Как узнать что-нибудь? От Мильтоуна ничего не добьешься. Серьезность нашего молодого поколения просто поразительна. Я не помню, чтобы у меня были такие серьезные взгляды на жизнь в молодости…».

Прочтя эти строки, леди Кастерлей невольно усмехнулась, смотря на листок почтовой бумаги, украшенный короной. Она еще не забыла молодости своей дочери…

«Я уверена, что Джоффрей и я, мы чувствуем себя моложе, неужели Мильтоун или Агата, хотя мы и произвели их на свет. К счастью, этого не чувствуешь с Берти или Барбарой. Запугивание войной оказывает прекрасное влияние на продвижение кандидатуры Мильтоуна. Клод Гарбинджер гостит у нас. Он приехал, чтобы агитировать в пользу Мильтоуна, но на самом деле, как мне кажется, он ухаживает за Баб. Пожалуй, это немного рано, когда подумаешь, что Баб еще нет двадцати лет. Но Клод все же может считаться для нее хорошей партией. О нем теперь много говорят. Он выдвигается в первые ряды среди молодых тори…».

Леди Кастерлей во второй раз бросила чтение письма. Она прислушивалась. Странный, заглушенный шум, гиканье и крики доносились откуда-то