Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

Леди Кастерлей вышла в смежную с теплицей переднюю, где стоял старик слуга с бледным, болезненным лицом и большими белыми бакенбардами.

– Что это за шум, Клифтон?

– Это толпа социалистов, миледи. Они идут в Путней, где устраивается демонстрация.

– Они произносят речи, Клифтон?

– Наверное, городят какую-нибудь чепуху, миледи.

– Я хочу пойти послушать их. Дайте мне мою черную палку.

Над темными, развесистыми кедрами, возвышавшимися по обе стороны дороги, повисла грозная огромная туча, принимавшая местами пурпурный оттенок, а внизу небольшая группа запыленных мужчин и женщин окружала, словно оберегая, какого-то человека, одетого в черный сюртук. Он говорил, и слушатели ободряли его своими возгласами.

Леди Кастерлей со своим мажордомом стояла за железной решеткой в нескольких шагах от этого места и наблюдала происходившее.

Голос оратора то возвышался, то понижался. Он резко протестовал против эксплуатации народа и с выражением едкой иронии говорил о христианстве. Он требовал с жаром, чтобы народ освободили от всевозрастающего бремени «бессмысленных военных налогов», и пригрозил, что народ, наконец, сам возьмет дело в свои руки…

Леди Кастерлей повернула голову к своему мажордому.

«Он говорит вздор Клифтон… Сейчас пойдет дождь. Надо идти домой».

Под каменным портиком она остановилась. Туча разразилась проливным дождем, заставившим толпу быстро разойтись.

Леди Кастерлей чуть-чуть усмехнулась.

– Это принесет им пользу и умерит их пыл. – сказала она. Но вы вымокнете, Клифтон, зачем вы стоите там? Идите скорее сюда. Я ожидаю к обеду лорда Валлейса. Приготовьте для него комнату, чтобы он мог переодеться. Он едет сюда из Монкленда на своем автомобиле.

Глава III

В высокой просторной комнате, обшитой белыми панелями и почти без всякой отделки, леди Кастерлей встретила своего зятя, лорда Валлейса, который почтительно поцеловал ей руку.

– Я выехал в девять часов. Недурно проехался, – сказал он.

– Я рада видеть вас. Когда будут выборы Мильтоуна?

– Двадцать девятого.

– Жаль. Его надо бы удалить из Монкленда, пока эта незнакомка живет там.

– Вы уже слышали о ней?

Меди Кастерлей резко возразила:

– Вы слишком снисходительны, Джоффрей.

Лорд Валлейс улыбнулся:

– Эти толки о войне начинают надоедать. Трудно сказать, что действительно думает страна по этому поводу…

Леди Кастерлей встала со своего места.

– Она ровно ничего не думает в данную минуту, а когда будет война, то и чувства будут такие, как нужно. Всегда так бывает… Теперь дайте мне вашу руку. Вы голодны?.. Когда лорд Валлейс говорил о войне, то тон его речей был такой, какой бывает у людей, вращающихся в кругу тех, кто управляет судьбами государства. Насквозь пропитанный предрассудками и взглядами своего класса, он не мог разделять чувства и видеть глазами тех, кто находится за его пределами. Но, как человек положительный и здравомыслящий, он все же не избегал соприкосновения с мнением простых граждан и совершенно искренне говорил, что ему лучше известно, чего желает народ, чем тем, кто много болтает по этому поводу. В политике он отличался отсутствием воображения и большой практичностью. Он хотел быть действующей силой, но не слишком усердствовать и не стремиться к тому, чтобы доводить идеи до их логического заключения. Он не проявлял ни узости взглядов, ни пуританства, пока соблюдались внешние формы, и даже был либеральным лендлордом, пока это серьезно не угрожало его собственным интересам. Он доброжелательно относился к искусствам, пока эти искусства не выходили из пределов того, что ему хорошо было известно. Он считал своей обязанностью иметь твердый взгляд, железные нервы и обращение, свободное от всякой чопорности.

От природы он был покладистым супругом, снисходительным отцом и в политике известен был своей прямотой. Он любил удовольствия, любил свою работу и упражнения на свежем воздухе. Он восхищался своей женой, любил ее и никогда не раскаивался в своем браке. Впрочем, он, вообще, ни в чем не раскаивался и ни о чем не сожалел, разве только о том, что до сих пор еще не взял приза на скачках в Дерби, или что ему не удалось развести абсолютно чистой породы пойнтеров, о которой он мечтал.

Свою тещу он уважал, как уважают принцип. В этой маленькой старушке чувствовалась накопленная сила многих поколений, унаследованная уверенность тех, чей престиж никогда не подвергался сомнениям, и кто благодаря долгой безнаказанности и привычке повелевать даже не допускал возможности таких сомнений. Вынужденная необходимостью, как и все люди ее класса, быть осведомленной в общественных делах, вооруженная традициями культуры столь необходимой для тех, кто управляет, всегда вдохновляемая одними и теми же идеями, леди Кастерлей, к тому же, обладала умом, столь же острым, как и грозные мечи ее предков Фин-Гарольдов, сражавшихся при Аженкуре или при Пуатье. Она инстинктивно противилась всякому анализу, самоуглублению и познаванию самого себя и других, так как находила, что подобного рода действия подрывают авторитет.

Если можно было назвать лорда Валлейса остовом аристократической машины, то леди Кастерлей была ее пружиной. Жизнь ее была очень проста, привычки очень умеренны; она вставала рано, целый день что-нибудь делала, и в семьдесят восемь лет была так же бодра, как большинство женщин в пятьдесят. У нее был только один слабый пункт, но в этом заключалась и ее сила, – она обманывалась насчет значения, занимаемого ею места в мировой системе. Но поэтому-то она и была типичной представительницей своего класса и была своего рода силой.

Убранство столовой, куда она вошла под руку с лордом Валлейсом, как нельзя более гармонировало с ее наружностью. Серые стены, украшенные фризами и живописью в стиле Фрагонара, эти нимфы и розы, побледневшие от времени, старинная мебель, пережиток давно прошедшей эпохи, – все это была рамка, подходящая для такой женщины, как леди Кастерлей. На столах не было обычных букетов цветов, и только пять лилий красовались в старинном серебряном кубке. На стене, над большим буфетом, висел портрет покойного лорда Кастерлей.

Леди Кастерлей заговорила первая.

– Я надеюсь, Мильтоун наметил уже линию своего поведения.

– В том то и беда! Он страдает чрезмерным обилием принципов. Надо пожелать только, чтобы он их оставил в стороне в своих речах.

– Постарайтесь удалить его от этой женщины, как только выборы пройдут. Как ее настоящее имя?

– Кажется, миссис… Линс Ноэль, или что-то в этом роде.

– Как давно она живет там?

– Должно быть около года.

– И вы ничего не знаете о ней?..

Лорд Валлейс пожал плечами.

– Вижу, – воскликнула леди Кастерлей. – Вы предоставили дело собственному течению… Я поеду сама. Я думаю, Гертруда может поместить меня… Какое