Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

пришлось пройти через большую темную комнату, прилегавшую к библиотеке и там она увидала Мильтоуна. Он сидел в кресле с книгой на коленях. Но он не читал. Барбара ясно видела, что его неподвижный взгляд был устремлен на портрет предка, старого кардинала Карадока.

Барбара вышла на цыпочках из комнаты. Она не хотела выдать своего присутствия брату, не хотела, чтобы он знал, что она прочла в этот час в его душе.

Вследствие траура свадьба состоялась в тесном семейном кругу, и тотчас же после свадебного обеда Мильтоун ушел к себе, в свою «берлогу». Из всех людей, присутствовавших на бракосочетании в маленькой сельской церкви, он казался самым безучастным, но был взволнован больше всех. Ему не нравилась пышность, которою была обставлена брачная церемония, совершенная в маленькой сельской церкви. Он покинул Монкленд Коурт тотчас же после свадьбы сестры. Он не был там ни разу со времени отъезда миссис Ноэль и не выезжал из Лондона. Он погрузился в работу, и работа спасла его. В самом деле, он надел «свои доспехи», как выражалась леди Кастерлей и вышел на политическую арену. Но посещение Монкленд Коурта и брачная церемония снова подняли бурю в его душе. Ему хотелось побыть одному, чтобы успокоиться и снова найти душевное равновесие.

Он вышел из парка и пошел через луг по тропинке, слегка белевшей в темноте. Ни луны, ни звезд не было видно, но темнота была какая-то прозрачная и можно было ясно различить очертания предметов. Ни на лугу, ни на дороге никого не было видно; как будто все кругом погрузилось в сон и только шаги Мильтоуна, да журчание потока поблизости, гулко разносились в ночной тишине.

Пройдя луг и обогнув изгородь, Мильтоун вдруг увидел перед собой опустевший коттедж, в котором жила прежде миссис Ноэль. Он прислонился к решетке сада и стал всматриваться в темноту. Ему казалось, что он видит какие-то тени, слышит какие-то звуки… Но он понял, что это было биение его собственного сердца, точно стремившегося порвать сдерживавшие его путы.

Воспоминания горячей волной обдавали его, пробуждая в его душе прежнюю жажду счастья, любви. Но он уже не чувствовал в себе той силы страсти, разрушающей все преграды, которая заставила его тогда в ту памятную ночь, вернуться к ней. Пожалуй, то, что он чувствовал теперь, было глубже и давило его своей тяжестью. Его любовь с подрезанными крыльями лежала сраженная на дне души. Но даже если бы она поднялась и победила, могло быть иначе?

Он закрыл лицо руками и долго стоял неподвижно. Потом он вдруг почувствовал, что находится близко. Когда он поднял голову, то в самом деле увидел свет, падавший из окна и увидел ее. Она вышла на веранду. Мильтоун, мог ясно различить ее белую фигуру от головы до ног и не сообразив, что она не могла его видеть, с трепетом ждал, что она вскрикнет, позовет его. Но она ничем не выдала, что также видит его. Постояв несколько минут на веранде, она тихо вошла в дом, не зная и не чувствуя, что любимый человек тут, по близости.

Мильтоун, задыхаясь, схватился за решетку, точно хотел разломать ее, чтобы ринуться к ней, и вдруг остановился… К чему? Сжимая руками грудь, чтобы заглушить биение своего сердца и стараясь, как можно тише ступать по траве, чтобы не выдать своего присутствия, он отошел от решетки сада и скрылся в темноте.

Прошел год. Леди Кастерлей недавно перенесшая сильный приступ инфлюэнции, в первый раз вышла в свою оранжерею, взглянуть на японские лилии, которые только что расцвели. Болезнь и волнения этого года оставили свой след на здоровье старушки, и она уже не казалась такой бодрой и крепкой, как прежде. Рука ее, державшая только что полученное письмо, слегка дрожала. Письмо было от леди Валлейс. Она писала:

«Спешу уведомить вас, дорогая мама, что Баб благополучно родила прелестного ребенка. Она посылает вам сердечный привет и велит передать какие то непонятные слова, которые будто бы вы будете рады услышать, что она теперь в безопасности и уже обеими ногами стоит на твердой почве».

По бледным губам леди Кастерлей пробежала усмешка. Давно пора было вернуться на твердую почву! Баб, ведь, стояла на краю пропасти и чуть-чуть не совершила безумного романтического поступка! Еще шаг и было бы поздно. Леди Кастерлей снова поднесла письмо к глазам и прочла следующие строки:

«На днях мы возвращаемся домой. Джоффрей никак не может примириться с отсутствием Баб. Ее так не хватает в доме. Я очень зорко наблюдала за Евстафием все это время и в самом деле думаю, что он благополучно перенес кризис. Он пользуется большим успехом в парламенте. Джоффрей говорит, что его речь по поводу закона о бедных была очень хороша».

Письмо выпало из рук задумавшейся старухи. Да, он благополучно перенес кризис, он теперь в безопасности. И со временем он будет счастлив. Он поднимется на желанную высоту власти, о которой она мечтала для него, когда он был еще ребенком. Да, он поступил правильно… Так надо было!

Но вдруг какая-то тень пробежала по лицу старухи. Вспомнила ли она о нежном цветке любви, который был сорван и смят безжалостною рукой судьбы? Не она ли сыграла роль этой судьбы?.. Но нет!.. «Характер человека определяет его судьбу» – гласит древнее греческое изречение.

Леди Кастерлей вздохнула и дрожащей рукой подняла письмо. Характер Мильтоуна определил его судьбу. Она могла быть спокойна за него. Он не изменит своему знамени.