Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

– Мы слишком разные, Куртье, – медленно процедил он сквозь зубы, снова садясь на место. – Мы никогда не поймем друг друга.

– Не беда, – отвечал Куртье. – Признавая отвратительными обе эти альтернативы, стоящие перед женщиной, – с чем бы вы никогда не согласились, если бы не то, что вы лично столкнулись с таким фактом.

– Я отрицаю ваше право так говорить со мной! – прервал его Мильтоун.

– Во всяком случае, вы допускали эти альтернативы. Если же вы думаете, что вы не имеете права спасти ее, то скажите, на чем основываете вы это убеждение?

Мильтоун облокотился локтями на стол и вперил глаза в говорившего. В душе его бушевала буря, и от сильного волнения он едва мог говорить. Наконец, он прошептал дрожащими губами:

– По какому праву вы спрашиваете меня об этом?

Куртье густо покраснел, но он хорошо владел собой и в ответе его слышалась только холодная ирония.

– Пусть так! – сказал он. – Но я не могу сидеть спокойно последний вечер, который я провожу в Англии и смотреть, не пошевелив ни одним пальцем, как вы губите женщину, к которой я питаю чувства брата. Я скажу вам, каков ваш принцип! Вы требуете беспрекословного подчинения власти, какова бы ни была эта власть, справедливая или нет, желательная или нежелательная – все равно, раз это установленная власть! Нарушение закона, – чем бы оно ни было вызвано и ради кого бы ни было сделано, – является, в ваших глазах, нарушением повелений. Скажите, не стесняясь – божеских или уже установленных непреложной властью. Верно я определил ваш принципы?

– Да, – проговорил сквозь зубы Мильтоун. – Я думаю, что это так. Исключения только подтверждают правило. Закон считают плохим те, кому трудно выполнять его. Куртье улыбнулся.

– Я знал, что вы это скажете, – возразил он. – Но и отрицаю, чтобы такой отсталый закон мог принести кому-нибудь пользу. Вы имели право спасти эту женщину.

– Нет, Куртье. Будем придерживаться голых фактов. Я никого не могу спасать. Я просто украл кусок хлеба, чтобы не умереть с голода. Поэтому я не могу служить образцом. Если об этом узнают, то я и одного часа не могу оставаться в парламенте. Я не могу извлекать для себя пользу из того, что это лишь случайно остается в тайне. А вы бы могли?

Куртье молчал. Мильтоун смотрел на него так, как будто хотел пронизать его взглядом.

– Я бы мог, – сказал, наконец, Куртье. – Если этот закон принуждает к духовной измене супругов, возненавидевших друг друга, то он тем самым нарушает святость брака, как раз именно то, ради чего придуманы эти постановления и что они призваны поддерживать. Вы должны поэтому ожидать, что закон этот будет всегда нарушаться мыслящими и независимыми мужчинами и женщинами, сохраняющими чувство собственного достоинства.

– Это неправильный взгляд, – возразил Мильтоун. – Я не допускаю, чтобы кто-нибудь мог быть судьей в своем собственном деле.

– Ага! Теперь как раз вы коснулись самой сути вопроса… Но здесь слишком жарко. Пойдем куда-нибудь!

Как только они очутились на улице и пошли по теневой стороне, с наслаждением ощущая прохладу, Куртье снова заговорил:

– Недоверие к человеческой природе, боязнь – вот основа людей вашего сорта. Вы отрицаете право индивида быть судьей в своем собственном деле, потому, что вы не верите, что основные свойства человеческой натуры могут быть хорошими. В глубине своего сердца, вы считаете их худыми. Вы не допускаете свободы индивида, не даете ему права выражать свое согласие, потому что вы уверены, что все его решения будут двигать его не вверх, а вниз. Вот в этом то и заключается разница между аристократическим и демократическим взглядом на вещи. Ведь, вы мне сказали однажды, что вы ненавидите и боитесь толпу.

– Да, – сказал Мильтоун, – я думаю, что возвышение толпы может происходить только помимо ее собственной воли.

– Хорошо. Но кто же ведет людей к совершенствованию?

Мильтоун почувствовал, как им овладевает бешенство.

– Как это ни кажется вам странным, но все же их может вести к совершенству, – конечно, при посредстве избранных личностей, только то верховное существо, против которого вы так восстаете, – отвечал Мильтоун.

– Да, при посредстве церковнослужителей! – с усмешкой возразил Куртье. – Вон поглядите на эту девушку, которая там, на углу, украдкой высматривает нас. Вот если бы вы вместо того, чтобы пройти, брезгливо отворачиваясь, мимо нее, подошли к ней да заговорили бы с ней и постарались бы узнать, что она действительно думает и чувствует, то, пожалуй, вы бы раскрыли такие вещи, которые удивили бы вас самих. Уверяю вас, что в основе человечество прекрасно. И его поднимают ввысь заложенные в нем стремления. Эти стремления существуют внутри всех нас. Разве вы никогда не замечали, что общественное чувство, всегда бывает впереди закона?

– А вы, – заметил Мильтоун, – именно вы никогда не становитесь на сторону большинства.

Куртье коротко засмеялся.

– Жизнь не признает правил, висящих на стене канцелярий, – сказал он. – Она идет своими путями. Однако, где же мы находимся?

Они невольно остановились у освещенного входа, возле которого толпился народ. Это был большой народный концертный зал, откуда доносились звуки и они узнали седьмую симфонию Бетховена.

– Не войти ли нам туда? – предложил Куртье. – Послушаем музыку и промочим немного горло.

Мильтоун кивнул головой, и они вошли.

Толпа, наполнявшая зал в благоговейном молчании слушала музыку.

– Вот он, народ, который, по вашему мнению, никогда не может знать, что хорошо для него, а что нет! – заметил иронически Куртье. – Profanum vulgus… Не правда ли, какое отвратительное зрелище?..

Но Мильтоун ничего не ответил.

Когда музыка закончилась, Куртье снова обратился к нему:

– Ну, что ж, разве это не указывает вам, как человек растет и возвышается, и как великолепен мир?

Мильтоун улыбнулся.

– Это указало мне только, как может быть великолепен мир, созданный великим человеком, – отвечал он. И вдруг в его душе словно прорвалась какая то внутренняя, задерживающая плотина, и слова полились потоком, горячие и убедительные.

– Взгляните на эту толпу, Куртье, которая двигается по улице! Из всех сборищ людей на свете, эта толпа скорее других может быть предоставлена самой себе. Она обеспечена от всяких катастроф и находится в центре одного из величайших и безопаснейших городов на свете.

А теперь взгляните на фигуру этого полисмена. Он олицетворяет собой ту центральную силу, которая держит эту толпу в известных границах, как бы ни была она свободна и надежна в некотором отношении. Такая центральная сила всегда должна существовать. Откуда же она исходит? Вы скажете, что из толпы. А я отвечу: нет! Обратитесь к истории возникновения государства. С самого начала лучшие