Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

люди были бессознательными посредниками власти, сдерживающего принципа и божественной силы. Такой человек ощущает в себе силу, сначала только физическую, и пользуется ею чтобы управлять другими, а затем, привыкнув руководить, он уже удерживает власть в своих руках.

Вся ваша процедура выборов, весь ваш так называемый демократический аппарат – не более как подачка, брошенная голодному, преграда для пытливого ума, восхваление гордости бунтовщиков. Но это поверхностный взгляд, так как эти лучшие люди стоят ближе к божественному первые воспринимают веление свыше… Я вовсе не имею тут ввиду наследственность. Лучшие люди не должны непременно родиться в моем классе, и я вовсе не думаю, что они чаще встречаются среди нас, нежели среди других классов.

Он прервал свою речь так же внезапно, как и начал ее.

Куртье отвечал ему:

– Я вовсе не причисляю вас к заурядным образцам человеческой породы. Но мы с вами находимся на разных полюсах, и, вероятно, мы оба очень далеки от совершенства. Однако, мир управляется не только силой и страхом, который внушает сила. Мир управляется также любовью. Общество держится взаимными отношениями людей. Демократический принцип, который вы так презираете, в сущности, только и основывается на этом чувстве. Человек бессознательно чувствует, как он должен поступать, чтобы не потерять самоуважение. Законы и власть далеко не составляют начало и конец всего. Они служат только приспособлением, механизмом и играют такую же роль, как леса при постройке здания. Без этих лесов не может быть построено здание. Да, но их не следует отожествлять с самим зданием. Ведь, их надо убирать прочь, чтобы освободить от них здание, построенное на земле, а не на небе. Эти леса должны только сохранять постройку, пока она не готова, чтобы она не потеряла своей формы.

– Нет, сто раз нет! – воскликнул Мильтоун. – Храм не может быть выстроен без этих лесов. А его божественный архитектор выбирает для этой работы людей, наиболее приближающихся к нему по духу и уму.

– Вы коснулись главного пункта, – вскричал Куртье. – Ваш бог находится вне мира, а мой находится в нем.

– И они никогда не сойдутся! – вставил Мильтоун.

– Вы, как я понимаю, не может взирать на своего бога иначе, как стоя на каком-нибудь возвышенном месте. Разве вы не чувствуете себя там немного одиноким?

Мильтоун ничего не ответил, но, когда они вышли на улицу, то он вдруг сказал с жаром:

– Вы говорите о тирании. Какая же тирания может сравниться с тиранией свободы? Какая тирания в мире может сравниться с тиранией этой свободной, пошлой и узкой улицы с ее сотнями газет, которые располагаются, точно муравьиные гнезда, чтобы произвести на свет…. что? В недрах этой вашей свободы, Куртье, нет места ни для вдохновения, ни для дисциплины, ни для самоотвержения. Там есть место только для торга и для своеволия.

Несколько минут Куртье ничего не отвечал ему, затем, когда они завернули за угол и пошли вдоль реки, он сказал:

– Нет. Каковы бы ни были недостатки этой улицы, но здесь дует свежий ветер и есть возможности для всего. Честное слово, я предпочитаю звезды на совершенно темном небе вашему, великолепному искусственному освещению.

Мильтоун вздрогнул. Ему показалось, что отзвук этих слов будет вечно раздаваться в его ушах. Он никогда не освободится от этого, не стоит и пробовать!

Они шли молча некоторое время, точно прислушиваясь к собственными мыслям.

С реки доносился мерный всплеск весел. Наконец Мильтоун снова заговорил:

– Мне кажется, вы думаете, что политическая жизнь мне нужна, как воздух и я должен умереть, потому что отказываюсь от нее?

Куртье кивнул головой.

– Прав ли я, думая, что это моя младшая сестра послала вас ко мне?

Куртье ничего не ответил.

– Значит, завтра последний день для нас обоих, – продолжал Мильтоун, глядя на него в упор. – Вы тоже уходите. И вы правы, поступая так. Она не может жить вне своей социальной сферы. Итак, прощайте. Чтобы ни случилось потом, я всегда буду помнить этот вечер.

Улыбаясь, он протянул ему руку и прибавил:

– Moriturus te saluto.

Глава XXXVIII

Расставшись с Мильтоуном, Куртье еще раз прошелся по Гайд-парку. Он думал о Мильтоуне и миссис Ноэль. Какая странная судьба свела их обоих? К чему приведет их любовь? Семена недовольства и печали уже посеяны в их сердцах; что принесут они им обоим? Куртье вспомнил Одри, когда она была маленькой девочкой, с такими вдумчивыми и нежными глазами. Это кроткое существо скорее готово умереть нежели причинить боль кому бы то ни было. И ей то судьба послала такого странного возлюбленного, аристократа по рождению и по природе, с пламенной, но иссушенной душой, вскормленного и воспитанного в повиновении власти и для служения ей, отвергающего единства жизни и поклоняющегося древнему богу. Как странно, что еще существуют такие люди! Однако, в этом человеке есть курьезное сочетание того, что философы назвали бы воля к любви и воля к власти.

Пожелтевший лист сорвался с ветки над его головой и, кружась в воздухе, упал на дорогу. Куртье следил за ним задумчивым взором. Какая-то странная апатия овладела всем его существом. Между тем, мысль его невольно возвращалась к прошедшим неделям, когда он действительно ходил по пятам за Барбарой. Но завтра все это уже исчезнет, она перестанет существовать для него, как будто он никогда и не видел ее в жизни.

Была ли это покорность судьбе с его стороны? Нет, он просто не мог быть защитником собственного дела. Будь это дело другого человека, с какой горячностью он вступился бы за него! Каким потоком полились бы все те слова, которые просились у него на уста с той самой минуты, как он увидел ее! Но ему казалось смешным и недостойным говорить эти слова ради самого себя. Да, ради другого человека он мог бы броситься и унести ее из-под жерла вражеских пушек! Но для себя он этого не сделает.

Он сидел на скамье, тупо глядя на падающие листья, апатичный и мрачный, в состоянии, близком к отчаянию. И все же его мысль работала в одном и том же направлении и рисовала ему картины, бесконечно волновавшие его. Один раз даже невольная улыбка промелькнула у него на губах, и он чуть не заскрежетал зубами.

Вдруг он услышал шаги. На противоположной стороне, по аллее, за высокими кустами, шли мужчина и женщина, направляясь к выходу из парка. Эта была какая-то молодая пара. Оба высокие стройные, они шли с гордой, надменной осанкой, иногда поворачивая головы друг к другу, вероятно, чтобы