Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

его, но он старался подавить это волнение и со вниманием слушал ее. В самом деле, он испытывал ощущение человека, у которого на шею наброшена веревка! Мог ли он сочувствовать страданиям другого человека в эту минуту?

– Я вижу, чего вы хотите от меня, – сказал Куртье. – Я должен пойти к вашему брату и процитировать ему Бернса. Но, ведь, вы знаете, что он считает меня опасным субъектом.

– Да, но он любит и уважает вас.

– И я люблю и уважаю его, – отвечал Куртье.

– Вы были всегда так добры ко мне, – прошептала Барбара.

Сердце Куртье сильно забилось. Он взволнованно проговорил:

– Все люди восторгаются далекой вечерней звездой… Я сейчас же отправлюсь к вашему брату.

– Где я могу сообщить вам о результатах моего разговора с ним?

– Завтра в пять часов я буду дома.

– Завтра в пять часов. – повторил он, вставая и прощаясь с ней. В дверях он оглянулся и ему по казалось, что она смотрит ему вслед печально и с упреком.

Глава XXXVII

Когда Мильтоун вышел из дома отца, то он пошел по дороге к Вестминстеру. В течение пяти дней, которые он провел в Лондоне, он ни разу не переступал порога палаты общин. Но теперь после затворничества, вызванного болезнью, он испытывал страстное желание окунуться в водоворот парламентской жизни. Городской шум и движение тоже привлекали его. Он прошелся по Трафальгарской площади, с восхищением поглядывая на каменных львов и на огромное здание Уайтхолла. Вообще, он чувствовал себя как человек, который после долгого морского путешествия увидел, наконец, землю и теперь стоит, затаив дыхание, и, напрягая зрение, старается уловить ее забытые очертания.

Он прошел на Вестминстерский мост и, остановившись посредине, облокотился на перила. Перед его глазами возвышались башни Вестминстерского дворца. Говорят, что тот, кто сидел хоть раз под сводами этого старинного здания, будет вечно тосковать по нему и влечение к этим высоким башням входит в кровь и плоть человека. Мильтоун испытал это на себе.

Правда, он заседал в Вестминстерском дворце только в течение трех недель, но душа его была там уже очень давно. В течение сотен лет он сидел там со своими предками. И вот он уже больше никогда не войдет туда? Неужели это возможно?.. Безумное желание освободиться от этой петли вдруг овладело им. Неужели он должен покориться власти потому только, что сам хочет властвовать? Если хочешь управлять людьми, то прежде всего ты должен показать им пример уважения к авторитету. Но как тяжело это, как тяжело!

Мильтоун отвернулся от башен дворца и стал всматриваться в лица прохожих. Быть может, каждый из них переживал такую же душевную борьбу ради того, чтобы сохранить чувство самоуважения. Или же он бессознательно представляет вещи своему течению? Большинство производило именно такое впечатление, и врожденное презрение ко всем этим заурядным людям снова поднялось в его душе. Да, все они пойдут на компромисс, но странным образом именно это обстоятельство вызвало в нем протест и побудило его не идти на компромисс. Разве у этих людей есть гордость и воля? Они знают, что жизнь слишком трудна для них, и с покорностью склоняют голову перед совершившимся фактом. Они, ведь так явно нуждаются в указаниях, куда они должны идти и что они должны делать, и внезапная мысль, что он теперь будет лишен права давать им эти указания, заставляла его дрожать от негодования. Глубокий и сильный протест, против такого насилия над своей волей поднимался в его душе.

Было около пяти часов, когда он, наконец, покинул свой наблюдательный пост на мосту и пошел по направлению к клубу, членом которого был его дядя Деннис. По дороге он зашел на телеграф, чтобы уведомить Одри Ноэль, что он будет у нее только завтра, после обеда.

Он медленно шел по улице, раздумывая о том, что он будет делать в будущем. Ему надо найти какое-нибудь дело, которое наполнило бы его жизнь. Писать книги? Но какие книги он может и хотел бы писать? Разумеется, такие, которые будут выражать его гражданские, политические и социальные верования. Но, ведь, это было бы то же самое, что сидеть там, в парламентских стенах и говорить! Разве он имеет на это право? Присоединиться к беспечной и счастливой группе писателей-художников он не может. Для них преграды не имеют значения, они спокойно шагают через них. Ему нечего делать среди них. Конечно, он мог бы заняться адвокатурой. Но зачем? Чтобы стать судьей? Но тогда зачем же ему покидать парламентские стены? Не все ли равно? Для дипломатической карьеры слишком поздно, для военной тоже. К тому же, он не питал ни малейшего влечения к военной славе. Что же ему остается? Похоронить себя в деревне, подобно дяде Деннису и заняться управлением одного из отцовских поместий? Для него это было бы равносильно смерти. Заняться благотворительностью, пойти к беднякам? Но для чего? Чтобы научить их, как жить? Но, ведь, он сам, не умеет устроить своей собственной жизни! Он может быть для них только источником дохода, тогда как он убежден в том, что благотворительность портит нацию до основания.

И ему казалось в эту минуту, что он стоит на перепутье и везде видит ангела или демона с обнаженным мечом. Вдруг ему пришла в голову новая мысль. Государство и церковь отвергают его. Разве он не может перейти на другую сторону и присоединиться к разрушителям этих учреждения? И он мысленно увидел себя снова в парламенте, в рядах революционеров, радикалов, свободомыслящих, бичующих его теперешнюю партию, партию власти, порядка и существующих учреждений. Но эта идея показалась ему до такой степени неправдоподобной и комичной, что он тут же на улице громко расхохотался.

Лорд Деннис посещал старомодный клуб в Сент-Джемс-Стрите, стоявший в стороне от всех новых течений и политического водоворота. Это была своего рода тихая пристань, где сходилось большинство сошедших со сцены людей и таких же спокойных наблюдателей, как лорд Деннис. Мильтоун нашел своего дядю в библиотеке за чашкой чая и чтением путешествий Бертона.

– Сюда никто не заходит, – сказал он племяннику, – поэтому можем сидеть здесь и разговаривать, не взирая на надпись на дверях. Принесите-ка еще чаю сюда, – обратился он к слуге.

Мильтоун не без некоторого нетерпения, смешанного с состраданием, смотрел на старого аристократа, который мягким движением руки отодвинул книги, чтобы очистить ему место возле себя на столе. Какую живописную фигуру представлял этот старик! Бедняга! Он всю жизнь был лишь посторонним зрителем, все проходило мимо него, и меч